«Мой путь в Скапа-Флоу»

Гюнтер Прин

МОЙ ПУТЬ В СКАПА-ФЛОУ

Лейпциг. Холодное лето 1923 года.

Инфляция разорила всех. Наши родители обеднели…

Шёл дождь. Улицы выглядели призрачно серыми и грязными.

— Ну, что скажем о нашем решении сегодня? — спросил Хайнц.

Я размышлял о реакции моей матери и медлил с ответом.

— Уверен, что моего старика от такого хватит удар, — Хайнц для убедительности рубанул воздух рукой.

Однако перспектива подвергнуться отцовской порке, похоже, его не останавливала. Он был твёрд в своём решении.

Подойдя к нашей двери, мы распрощались.

Через несколько шагов Хайнц обернулся и крикнул:

— Я скажу своему старику сегодня же, непременно!

И размахивая портфелем, скрылся за углом.

Я поднялся по лестнице. Это была узкая, стёртая ногами деревянная лестница, едва освещённая маленьким оконцем, выходившим во двор.

Дверь открыла мать. Она была в фартуке, запачканном красками.

— Пст! Тихо, Гюнтер, — прошептала она. — Господин Буцелиус ещё спит.

Буцелиус был толстым студентом, который снимал у нас комнату, расположенную сразу справа от входа. Он учился уже в четырнадцатом семестре. До полудня он проводил время в постели. Он говорил, что так ему лучше работается. При этом обычно через дверь доносился его храп.

Я прошёл в нашу комнату. Стол был уже накрыт. За ним в своих высоких детских стульчиках сидели Лизелотта и Ханс-Иоахим с бледными, испитыми личиками. На полке лежали три письма в голубых конвертах: счета!

Подошла мать и принесла еду. Это был перловый суп.

— Много? — спросил я, кивнув головой на голубые конверты.

— Хуже всего с зубным врачом, — вздохнула мать и добавила: — Хотя люди, которым нечего есть, не нуждаются в зубах.

Я взглянул на неё. На её добром лице было выражение горечи и муки. Нет, пожалуй, я не должен ей сообщать о своём решении — по крайней мере, сегодня.

После обеда, в то время как она убирала стол, она сказала:

— Когда выполнишь домашние задания, отнеси-ка кружева к Клеевитцам и Брамфельдам. Снова пришла коробка с ними.