«Заволжье: Документальное повествование»

Заволжье: Документальное повествование

К 100-летию со дня рождения А. Н. Толстого

От автора

Алексей Николаевич Толстой — главный герой предлагаемого документального повествования. Как человек и художник он был неоглядно многогранен. Представить его таким, каким он был в своей поразительной исключительности, никому еще не удалось, хотя о нем написано много книг и статей. Существуют о нем воспоминания близких ему людей, существуют записные книжки, письма. Живут в сознании миллионных читательских масс его произведения — нетленный сгусток его фантазии и реальной действительности. Все это служило материалом двух уже вышедших моих книг: «Алексей Толстой» («Молодая гвардия», серия «Жизнь замечательных людей», 1978 г.) и «Судьба художника» (Воениздат, 1979 г.).

«Заволжье» — это повествование об истоках творческих исканий молодого Толстого, о нравственной атмосфере, которая окружала его в детстве и юности, о родителях и отчиме, людях для своего времени незаурядных, интересных по характерам и поискам своего места в жизни.

И в этой книге я стремился к строго документированному повествованию, используя для этого все доступные формы и средства: письма, наброски, дневники, даже школьные сочинения юного Толстого. Использованы сотни книг, в которых так или иначе рассказывалось о том времени, времени детства и юности Алексея Толстого, о тех людях, которые действуют в этом повествовании, в той или иной степени оказывая влияние на главного героя.

Задача передо мной стояла сложная: как можно полнее и достовернее поведать об этой давно ушедшей жизни, со всеми ее сложностями, трудностями и противоречиями. При этом я всегда помнил завет зрелого Толстого: незанимательное повествование — кладбище идей. Но об этом уже судить читателю...

В последние дни 1882 года графиня Александра Леонтьевна Толстая уже никуда не выходила, спокойно ожидая разрешения от бремени. Сколько волнений и мук пришлось ей пережить, чтобы наконец здесь, в скромном доме председателя уездной земской управы города Николаевска Алексея Аполлоновича Бострома, найти себе тихое и постоянное пристанище. Ей казалось, самое худшее позади: полгода тому назад она, беременная, ушла от мужа, графа Николая Александровича Толстого, ушла с его ребенком, бросив обжитый богатый дом, троих малолетних детей, друзей, ушла ради своего любимого, который тоже ничего не побоялся, ни людской молвы, ни вполне возможной бедности.

29 декабря 1882 года Александра Леонтьевна родила мальчика. В честь Бострома назвали его Алексеем... И в тихом Николаевске, затерявшемся среди просторов Самарской губернии, потекли обычные дни, со своими будничными хлопотами и заботами.

В этих привычных хлопотах для Александры Леонтьевны, родившей перед этим пятерых детей (двоих она схоронила), незаметно минули первые дни нового, 1883 года. Но вот однажды Алексей Аполлонович пришел домой взволнованный. «Уж не беда ли?» — подумала Александра Леонтьевна, глядя на красивое энергичное лицо второго мужа: за эти несколько месяцев совместной жизни она легко научилась угадывать его душевное состояние. И на ее удивленный, вопрошающий взгляд Бостром, стараясь быть спокойным, сказал:

— Вызывают в Самару... Двадцать второго января слушается дело графа Толстого... Значит, моей жалобе дали ход... Я должен быть там в качестве свидетеля. Ты не забыла?..

Нет, она не забыла тот страшный день...

...20 августа 1882 года Александра Леонтьевна вместе с Бостромом сели в поезд на станции Безенчук. Лакей графа Толстого видел, как они входили в купе второго класса, и сказал об этом своему господину, который незамедлительно отыскал их, постучался в дверь и, получив приглашение войти, резко открыл дверь, сдержанно поздоровался с ней и тут же предложил ей перейти к нему в купе первого класса. Конечно, он не знал, что она едет не одна... И если бы не вошел Алексей Аполлонович, она сумела бы уговорить графа и он ушел бы с миром, но вошедший Бостром все испортил. Разве можно было входить, когда она разговаривала с графом? Вот и получилось... Как только Бостром опустился на сиденье, взбешенный граф бросился на него с револьвером в руке. Между графом и Бостромом завязалась борьба, во время которой раздался выстрел, ранивший Алексея Аполлоновича. Тяжко вспоминать теперь все перипетии этой борьбы... А главное, откуда у нее взялась смелость повиснуть на руке графа, державшей револьвер, у нее, совсем забывшей в тот миг, что она беременна,и малейшая случайность лишила бы ее ребенка, ставшего сейчас единственным смыслом ее существования. Слава богу, им удалось вырвать револьвер у графа и передать кому-то из пассажиров, сбежавшихся на шум и крики. Среди сбежавшихся оказался и знакомый ей купец Ванюшин, видевший конец борьбы. Он-то и сказал: «Ну, молодец, барыня! — И, обращаясь к Бострому, добавил: — Кабы она так не вцепилась, укокошил бы он тебя...» Что ж это было? Неужели граф действительно хотел убить Бострома или только попугать более счастливого соперника? Да, она ушла от графа. И он не раз приезжал в Николаевск, уговаривал ее вернуться к нему. И не раз говорил, что намерен драться с Бостромом на дуэли, и вызывал его. Да и Бостром всегда носил с собой револьвер, опасаясь нападения графа... «Коля, Коля, куда ты скатишься без меня... Только я тебя и удерживала от скандалов... А как все хорошо начиналось... Какая пылкая любовь вошла в мое сердце... Сколько ж прошло с тех пор? О, всего лишь десять лет... А как давно, кажется, это было...» Она отказала блестящему Радлову, красавцу Обухову... Она поссорилась с матерью, возражавшей против графа. И только отец стал на ее сторону... Как давно это было... Столько страданий и лишений выпало на ее долю... А как счастлива она была в первые дни замужества, да, видно, не судьба...

Что же разрушило ее семейное счастье с графом? И в памяти ее стали возникать давно прошедшие дни, как будто все это произошло только вчера... Так все живо предстало перед ней...

Любовь и слезы

...Летом 1873 года предводитель самарского губернского дворянства Леонтий Борисович Тургенев получил от старшей дочери Александры письмо:

«Пишу вам ночью и потихоньку от мамы. Умоляю вас, приезжайте скорее. Мы все так расстроены, дела так натянуты, что терпеть доле нет силы. Вы знаете, папа, какое мое здоровье, вы знаете также, как долго и сколько я могу терпеть, теперь я вам говорю откровенно и прямо: ни здоровья, ни силы не хватает. Мама тоже страшно расстроена, сегодня у нее сделался сильный припадок и ей что-то очень дурно, с ней теперь менее чем когда-либо можно говорить хладнокровно. Ее расстраивает всё и вся. Она говорит, что ненавидит графа, и ничего слушать не хочет. Но я решительно не могу собрать своих мыслей. Постараюсь рассказать вам все похладнокровнее.

Радлова я давно уже не люблю. Я могла бы иметь к нему дружбу, если бы мама меня так не мучила из-за него. Может быть, я поступила с ним жестоко, но я не поступила бесчестно, я прямо сказала ему, что не люблю его... Мама меня истерзала за него.

Я прежде думала о графе с жалостью, потом как о надежде выйти за него замуж и успокоиться, потом, видя его безграничную любовь, я сама его полюбила, да, папа, называйте меня как хотите, хоть подлой тварью, как мама называет, но поймите меня, ради Христа, недаром же у меня бывают минуты, когда я пью уксус и принимаю по пяти порошков морфию зараз. Я креплюсь, пока у меня есть еще какая-то надежда окончить все это, не будь этой надежды, я бы зараз покончила с собой.

Вы, может быть, скажете мне, что замужем мне будет еще хуже. Я об этом думала, долго думала, прежде чем решиться, и вот что надумала. Граф меня любит, сильно, глубоко. Ради этой любви он бросил, видно, все, ради этой любви он разрубил свою жизнь на две половины, на прошедшую и настоящую. Он отрекся от прошедшего, он живет мной и для меня, он сделался теперь порядочным человеком. Ему делают здесь пропасть неприятностей, и что же? Он терпит и сдерживает свою вспыльчивость ради меня. Скажите, разве нельзя надеяться на такую любовь и на такого человека? Кто говорит, что он совершенство. В нем есть недостатки, и много недостатков, но кто же без них. Даже Радлов, который следит за ним и подметит что-нибудь дурное, говорит, что он держит себя безукоризненно. Граф мне сказал однажды: «Вам я обязан всем, ради вас я сделался человеком». И это не слова. Не думайте, папа, что я пишу в экзальтации, нет, я вам говорю правду, так хладнокровно, как только могу. Не думайте, что со мною нервное расстройство. Но я вам говорю, что мое железное здоровье пошатнулось в борьбе. Я не вынесу долго такого положения, даже и доктор сказал, выслушав мне грудь: «Теперь у вас нет еще ничего, но легко может сделаться»... Я обрадовалась его словам. Я знаю, что граф мне простит, когда я ему скажу, он слишком любит, но если бы у меня и было сомнение, то я все же бы решилась сказать, потому что это мое единственное мнение. Жизнь в 18 лет хотя и не очень прекрасна, но все-таки как-то не хочется умирать. Я еще не сказала, все жду вас, потому что вы же... [1] учили не быть болтливой, но если долго не приедете, то я думаю, что не вытерплю и скажу.

О, папа, не упрекайте меня, поймите меня... я люблю маму, но поймите, что я люблю и графа, и поймите, что мне еще хочется жить. Боже мой, Боже мой, долго ли я еще протерплю. Я не хорошая христианка, но все же вера еще поддерживает меня и не допускает до греха, я не боюсь смерти, но еще жаль жизни.

Папа, ради Бога, не подумайте, что это экзальтация или нервное расстройство. Все это я вам хотела давно написать, но мама читает мои письма, но теперь я не в силах далее терпеть и решилась писать потихоньку.