«История о двух влюблённых»

Предисловие

Летом 1444 года Энеа Сильвио Пикколомини, секретарь канцелярии императора Сигизмунда, по просьбе своего земляка и старого знакомца сиенского юриста Мариано Соццини создает небольшое латинское произведение, известное под названием «История о двух влюбленных». Через 14 лет автор этой повести, взойдя на престол св. Петра с именем Пия II, напишет в одном письме: «Отбросьте Энея, примите Пия» и отречется от эротических сочинений своей юности. «Историю о двух влюбленных», однако, не перестали ни читать, ни переводить — не только из-за авторства, сделавшегося скандальным, но и ради ее собственных достоинств.

Сочинитель настаивает на том, что описанное им действительно произошло в Сиене; его история — правда, прикрытая маской. Главного героя, Эвриала, уже в XVIII веке отождествили с Каспаром Шликом, главой императорской канцелярии и покровителем Пикколомини: к нему автор обращает посвятительное письмо, не без лукавства предлагая вспомнить, не приключалось ли с ним чего-то подобного. С героиней, Лукрецией, сложнее: предлагали считать ее женой Мариано Соццини, однако невозможно допустить, чтобы Пикколомини описывал своему адресату распутство его собственной супруги.

Пикколомини обращается к опыту новеллы, но пишет на латыни: благодаря первому он получает жанр, избежавший строгой теоретической регламентации, благодаря второму — возможность выказать блеск своей классической учености. В тематическом отношении «История о двух влюбленных» продолжает седьмой день «Декамерона» («...в который, под председательством Дионео, рассуждают о шутках, которые из-за любви либо во свое спасение жены проделывали над своими мужьями, было ли им то вдомёк или нет»{1}). Традиции ренессансной новеллы и фаблио наполняют повесть множеством бытовых деталей, исправно играющих свою драматическую роль, от ларчика с бумагами до дверного запора, а персонажи обоих миров, высокого и низкого, во всех своих занятиях не забывают вовремя поужинать (по замечанию французского издателя повести, «Эвриал и Лукреция — влюбленные, которые едят»). Включая в повесть письма влюбленных, Пикколомини умеряет новеллистическую грубоватость и становится важным предтечей эпистолярного романа: две симметрично расположенные серии писем знаменуют начало запретной любви и ее тягостное завершение.

Сюжет «Истории о двух влюбленных» восходит к фаблио и средневековой литературе, но разрабатывается средствами классической комедии. Сосия, чье имя заимствовано у плавтовских и теренциевских рабов, воплощает тип пронырливого слуги, каков, например, Дав в «Девушке с Андроса» Теренция; Дромон своим именем и ролью (пассивное участие в чужих лукавствах) напоминает о персонаже теренциевского «Самоистязателя». Отдельные сюжетные ситуации прямо восходят к Теренцию. Однако повесть в равной мере наполняется трагическими элементами: Лукреция и прямо, и скрыто сопоставляется с Медеей и Федрой — до того, что ее монологи и диалоги превращаются в центоны из Овидия и Сенеки, — а ее сходство с Дидоной, полюбившей чужестранца, в самом начале повести становится недобрым предзнаменованием ее финала. Предпославший своему сочинению два посвятительных письма в духе Сенеки, Пикколомини не был бы собой, то есть человеком, приученным ценить в литературе ее дидактическую силу, если бы сосредоточился на задаче усладить читателя (delectare), забыв о необходимости его научить (docere). Он понимает свой рассказ как нравоучительный пример, exemplum: «Юношей же наставит эта история не вступать в службу, где больше желчи, чем меда».

Сополагая жанры, снижая трагедию комедией, облагораживая буффонаду лирикой, Пикколомини открывает себе пространство для иронии. Он дает обманутому мужу имя Менелая, его неверной жене — имя Лукреции, хрестоматийного образца женской добродетели, а ее любовнику, разнообразно ухищряющемуся проникнуть в супружеский дом, — имя вергилиевского Эвриала, славного отважной смертью в окружении врагов. Под его пером диалог любовников в высоких интонациях Петрарки обрывается комической сценой внезапного возвращения мужа; герой-любовник вдруг обнаруживает трусость, пока его подруга в опасных обстоятельствах выказывает редкую выдержку и изобретательность; и даже смерть героини, самый трагический момент истории, оттенена сообщением об удачной женитьбе ее безутешного любовника. Автор «Истории о двух влюбленных» переплетает роман и поэзию, эпистолярий и театр; комическую сценку с любовником под кроватью он сменяет идиллическим видом заснеженной Сиены; он ведет ученую игру, пользуясь всеми регистрами, предоставленными ему богатым образованием, и на каждом шагу подтверждая верность сказанного им самим в одном из писем: «Много разных вещей надобно знать, чтобы сделаться поэтом».

Роман Шмараков

Перевод выполнен по изданию: Silvio Histoire de deux amants / Historia de duobus amantibus. Traduction, préface et notes d'Isabelle Hersant, note philologique d'Alain-Philippe Segonds. Paris, Les belles lettres, 2012.

Великолепному и благородному рыцарю, господину Каспару Шлику{2}, властителю Нейштадта, цесарскому канцлеру и капитану земель Эгера и Эльбегена, господину своему особливому, Энеа Сильвио, поэт и императорский секретарь, шлет многочисленные приветствия.

Мариано Соццини{3}, сиенец и мой земляк, человек столь кроткого нрава, сколь и обильных познаний, сходства с коим, не сомневаюсь, мне никогда не достичь, на днях попросил меня написать для него о двух влюбленных, сказав, что его не заботит, правду ли я сообщаю или измышляю на поэтический манер.

Ты знаешь, каков этот человек, но удивишься, если я опишу его: ни в чем, кроме красоты, не отказала ему природа. Он крошечный; ему следовало бы родиться в моем семействе с его прозвищем «маленьких людей». Это муж красноречивый, знаток обоих прав{4}. Он знает историю всех народов, искушен в поэзии, стихи сочиняет и латинские, и тосканские. В философии сведущ, как Платон; геометр — как Боэций; в арифметике подобен Макробию. Музыкальный инструмент ни один ему не чужд. Земледелие он знает, как Вергилий.

В гражданских делах нет ничего, ему неизвестного: в теле покамест младом еще оставалися силы, был он Энтеллом вторым{5}, в борьбе искушенным.

Ни в беге, ни в прыжках, ни в кулачном бою его было не превзойти. Иногда драгоценней бывают сосуды малого тела, как свидетельствуют геммы и самоцветы. Не будет неуместно применить к нему слова Стация о Тидее: «Вящая доблесть в его небольшом владычила теле»{6}. Если бы боги красу и бессмертие дали этому мужу, и он был бы богом; но никому среди смертных не дарует жребий всего. Никого я доселе не знаю, кому недоставало бы меньше, чем ему. Что же? он изучил и то, что всего тоньше. Он рисует, как второй Апеллес. Ничего нет безупречнее, ничего чище, чем его рукою написанные страницы. Ваяет, как Пракситель, и в медицине он не невежда. Прибавь моральные свойства, что правят и руководствуют всеми прочими. Я знал в свое время многих, кто предан занятиям словесностью, и весьма богатых знаниями: но в них не было гражданских свойств и они не умели управляться ни с государственными, ни с домашними делами. Остолбенел Пальярези{7} и обвинил своего управителя в краже, когда тот донес, что свинья принесла одиннадцать поросят, ослица же родила лишь одного осленка; Гомицио{8}, миланец, почитал себя беременным и долго страшился родов, затем что жена на него взобралась, — однако оба они считались величайшими светочами права. А в других найдешь или спесь, или алчность; он же — весь великодушие. Вечно полон его дом достойными гостями. Никому он не враждебен, сирот опекает, больных утешает, бедным пособляет, вдов поддерживает, ни одного нуждающегося не покинет. Лицо его подобно сократовскому: всегда то же{9}. В невзгодах он являет твердый дух, от удач не заносится. Он знает всякие лукавства — не чтобы к ним прибегать, но чтобы их оберегаться. Гражданам он мил, чужестранцам любезен, никому не ненавистен, никому не тягостен{10}.

А почему человек столь великих добродетелей домогается такой безделицы, не знаю. Знаю только, что отказать ему было бы непозволительно. Пока был сиенцем, я питал к нему несравненную привязанность, и любовь моя не уменьшилась, хотя он теперь и далеко. Да и он, наделенный и прочими природными дарованьями, особо выделялся тем достоинством, что ничью любовь к нему не оставлял бесплодною. Потому его просьбы я почитаю невозможным отвергнуть.

Вот я и изложил приключение двух влюбленных, и без вымысла. Дело произошло в Сиене, когда жил там император Сигизмунд; был там и ты — и, если я слышал правду, предавался делам любви. Это город Венеры. Знающие тебя говорят, что силен был твой пыл, что никого не было задорней тебя. По их мнению, ни одно любовное дело не совершалось там без твоего ведома. Потому я прошу тебя прочесть эту историю и взглянуть, написал ли я правду: и не стыдись вспомнить, если что-нибудь в этом роде некогда приключилось с тобой: ты ведь был человеком. Кто никогда не чувствовал огня любви, тот или камень, или зверь. Не тайна, что и в жилы богов впадала пламенная искра{11}. Будь здоров.

Энеа Сильвио, поэт, императорский секретарь, шлет многочисленные приветствия Мариано Соццини, толкователю обоих прав и своему согражданину.