«Меч Кайгена»

Меч Кайгена

Перевод: Kuromiya Ren

Адин — человек без телекинетических способностей или огромной силы (обычный человек)

Аппа — «папа» на кайгенгуа, неформальное обращение.

Арашики — замок семьи Цусано в Ишихаме, Широджима.

ава — «ладно», «хорошо» на ямманинке.

ано — выражение неуверенности на диалекте Широджима.

Ба или — ба — уважительное указание на важного человека в ямманинке.

Баба — «отец» у Сицве.

Кровавая Игла — техника рода джиджака, уникальная техника семьи Цусано, когда практик управляет небольшим количеством крови в теле жертвы и замораживает ее в форме иглы, чтобы ударить по точкам давления или пронзить важные органы. На диалекте Широджимы зовется Чихари.

Кровавый Кукловод — джиджака, которому хватает сил управлять всем телом другого человека, манипулируя его кровью, в легендах и жутких историях.

боголан — традиционная ткань Яммы, показатель богатства и статуса.

боккен — деревянный меч для тренировок, тупой, по весу и размеру похож на катану.

баунд — измерение расстояния на Дюне (примерно 7.74 метра).

— чан — суффикс в диалекте Широджима для обращения к подруге или женщине ниже статусом, чем говорящий.

клик — мера расстояния на Дюне, основывается на том, как далеко может донестись звук щелчка языком (около 1.75 миль).

Академия Рассвет — академия теонитов в Ливингстоне, Карита.

динма — единица измерения времени на Дюне (около 0.43 секунд).

Диса — страна на континенте Наминдугу, бывшей колонии Яммы.

Дисанка — житель Дисы или нечто из культуры Дисы.

Дисанинке — главный язык в стране Диса (похож на хинди на Земле).

Донкили — песня фин, учащая об истории мира и его связи с религией Фаллея.

— доно — уважительный суффикс диалекта Широджимы (для обращения к члену семьи высших коро).

Дюна — планета, похожая на Землю, в параллельном нам измерении, но чаще так зовут реальный мир.

джакама — «учитель», «наставник» на ямманинке, уважительное обращение ученика к своему мастеру.

Фанкатиги — суб-теонит с физической силой наравне или выше, чем у обычного теонита.

Фаллеке — священный союз бога Кийе и богини Ньяарэ в религии Яммы.

Фаллека — практик Фаллеи.

Фаллея — религия Яммы, основанная на фаллеке (браке бога и богини), распространённая по всей Дюне.

Фина — член фина кафо, префикс для члена фина кафо, похожий на «мистер» или «мисс».

фонья — сокращенная форма фоньоя, способность управлять воздухом.

фоньяка — сокращенно от фоньоджака — теонит со способностью управлять воздухом.

гэнкан — вход в традиционный дом Широджима, где разуваются или обуваются.

гули — кайгенская валюта (примерно 50 американских центов).

Гбаати — сокращенно от кеваати — единица времени Яммы (36 минут на Земле).

Хейдес — страна на западе континента Наминдугу, бывшая колония Яммы, родина многих адинов Дюны.

Хайджин — прибрежный город в современном Ранганийском Союзе, главная военная крепость Кайгенской империи до Келебы. «Морская Столица» с рангагуа.

хакама — традиционные широкие штаны мечников, лучников и других воинов в Широджиме.

хаори — традиционная длинная накидка мужчин высокого статуса в Широджиме.

Хейбандао — прибрежный город в Холангоку, Кайген.

Джали — префикс для члена джасели кафо, схожий с мистером или мисс.

Джалиден — младший член джасели кафо.

Джакике — уважительное обращение к мужчине из джасели кафо (схоже с «сэр»).

Джаму Куранките — глобальная сила, хранящая мир и обеспечивающая гуманитарную помощь, состоящая из хорошо обученных теонитов Яммы. «Армия Мира».

Джамуттаана — агент Джаму Куранките.

джасели — член эндогамного социального класса Яммы, который специализируется на речи, музыке и танце.

джиджака — теонит, способный управлять водой.

Джийя — способность управлять водой.

Джунгсан — столица Кайгенской империи, «Средняя гора» на кайгенгуа.

Каа- — префикс в Широджиме для обращения к матери (обычно сочетается с — чан или — сан).

кафо — эндогамный социальный класс, основанный на профессии.

кафока — слово из ямманинке, означающее людей кафо, кроме коро кафо и людей из других кафо.

Кайген — страна на востоке континента Наминдугу, центр Кайгенской империи, дом многих джиджака Дюны.

Кайгенгуа — язык Кайгена и Кайгенской империи (похож на корейский).

каллаана — оскорбление, так зовут белых адинов, «труп» на ямманинке.

Кама — уважительное обращение к главе дома (фанкама), наставнику (джакама) или тому, чья власть выше, чем у говорящего (схоже с «господином» в Англии).

камая — термин из традиционной социальной иерархии Яммы, включающий, но не ограниченный практикой сильных коро, обеспечивающих членов других кафо в обмен на их услуги и обучение молодежи у более опытных членов их кафо.

катана — традиционный кайгенский меч.

Кайири — синтетический материал, похожий на бумагу, но крепче и не сгорающий.

Келеба — первая и единственная открытая война между теонитами Дюны, произошла в 5291, когда директора академии Рассвет, Ойеду Бииду убили с несколькими учениками. «Великая война» на ямманинке.

Кийе — бог в религии Фаллея, обычно связан с душой, плодородием и солнцем.

Колунджара — столица Яммы.

Коро — член класса воинов, могут зваться еще и «келе коро», может использоваться как префикс для члена манга коро или келе коро кафо, схоже с мистер или мисс.

Короден — младший член манга коро или келе коро кафо.

Коронкало — пятый месяц в календаре Дюны из двенадцати месяцев, названный в честь королевы Коронкан Вагаду, третьей королевы Яммы (примерно совпадает с ноябрем на Земле).

короя — уважительное обращение к женщине из келе коро или манга коро кафо, можно сравнить с английским «мэм».

койин — единица измерения Дюны, примерно ширина большого пальца мужчины (около 3 сантиметров на Земле).

Кри — мифическая фигура в религии Фаллея, первый предок людей, мать всех таджак.

Крибакало — последний месяц в календаре Дюны, названный в честь Кри из Донкили (грубо совпадает с июнем на Земле).

Кудацве — континент, разделенный между двумя народами — независимой страной Кудацве и Кайгенской Кудацве, принадлежащей Кайгенской Империи.

— кун — обращение к близкому другу-мужчине или кому-то ниже статусом в диалекте Широджима.

Кусанаги — полуостров в Широджиме, названный «Меч Кайгена» за историю побед над нарушителями.

Лааксара — царство загробной жизни в религии Фаллея.

Ланга или ланья — ругательство из ямманинке.

Лазо Лингун — техника фоньяка, когда боец выкачивает воздух из тела жертвы через рот, разрушая легкие. «Притягивание Души» на рангагуа.

Линдиш — язык из западных островов Хейдеса, на нем говорят в некоторых частях Кариты и Абирии (почти идентичен английскому на Земле).

литтиги — суб-теонит со способностью управлять светом.

Ливингстон — самый большой город в Карите.

Манга коро — член правящей кафо.

Маттаку — выражение возмущения в диалекте Широджима.

Лунный Шпиль — имя катаны Мацуда Такеру, в диалекте Широджима — Киёгецу Яри или Кьёгецу.

На — «мама» в Ямме.

Надамуи — город на дальнем южном острове Широджима, «Холм Слез» на местном диалекте.

Наги — мифическое божество из Донкили, предок-основатель в Наминдугу, связан с богом Кийе в Рюхон Фаллея.

Нагидон — первый день восьмидневной недели Дюны, названный в честь мифического предка людей, Наги, из Донкили; рабочий день.

нагиджи — символы кайгенского и ранганийского происхождения.

Нагимару — название катаны, выкованной Котецу, для амбидекстера Мацуды Такаши (обычно в его правой руке), компаньон вакидзаси Намимару.

Нагино Фаллея — преобладающее наименование Фаллеи в Кайгенской Империи, куда входят основные части мифа о сотворении Яммы.

Нами — мифическое божество из Донкили, предок в Наминдугу, связана с богиней Ньяарэ в Рюхон Фаллея.

На-Ньяарэ — уважительное обращение к богине в религии Фаллея Яммы, означает «матушка Ньяарэ», иногда используется как ругательство.

нэ — частица из диалекта Широджима, указывающая на просьбу подтвердить, «да?», «ладно?».

неннеко — слово без смысла в диалекте Широджима, которое поют в колыбельных, чтобы успокоить.

Нии- — обращение к старшему брату в диалекте Широджимы (обычно соединяется с суффиксом — сан или — сама).

нуму — член эндогенного социального класса Яммы, который сосредоточен на создании инструментов, оружия, посуды и техники; префикс для члена нуму кафо.

Нумуден — юный член нуму кафо.

Ньяарэ или Ньяксаре — богиня в Фаллее.

Ньяма — любая активная или потенциальная энергия во вселенной.

Ранга — страна на континенте Наминдугу, бывшая колония империи Кайген, ныне — центр Ранганийского Союза, дом многих фоньяк Дюны.

Ранганийский Союз — коллектив штатов-народов на континенте Наминдугу, где живут фоньяки и джиджаки.

Рангагуа — язык Ранги и почти всего Ранганийского Союза (схож с китайским на Земле).

Рюхон Фаллея — самое старое кайгенское наименование Фаллеи, основана на идеи, что вся жизнь идет из океана, и на вере, что Наги и Нами — истинная форма двух богов-основателей.

Рюхон Фаллека — практик Рюхон Фаллеи.

Сабаису — город на дальних южных островах Широджимы, «Побережье акулы» на местном диалекте.

— сама — используется для обращения к тому, кто выше статусом, в диалекте Широджима.

— сан — вежливое обращение к знакомому, другу и тому, что чуть выше статусом, чем говорящий, в диалекте Широджима.

Сасаяиба — техника джиджака, уникальная для семьи Мацуда, когда практик превращает лед в клинок, достаточно твердый, чтобы биться против стального оружия, в теории может разрезать все. «Шепчущий Клинок» на диалекте Широджима.

сенкули — член эндогамного класса стеклодувов в Ямме.

Сэнпай — обращение к старшему в диалекте Широджима.

Сэнсей — на диалекте Широджимы «учитель».

шиматта — ругательство диалекта Широджима.

Широджима — провинция в Кайгенской империи, состоящая из островов

Диалект Широджима — язык Широджимы, Кайген (похож на японский)

Сибикало — шестой месяц в календаре Дюны, назван в честь предка людей Сиби из Донкили (совпадает с декабрем на Земле).

Сиира (мн. сиирану) — единица времени (примерно 0.72 минуты на Земле).

Сицве — южная страна на континенте Календугу, где живут таджаки, старый соперник Яммы.

Соколокало — четвертый месяц в календаре Дюны, названный в честь королевы Соколо Вагаду, второй королевы Яммы (примерно совпадает с октябрём на Земле).

сондатиги — суб-теонит, управляющий звуком.

Суб-теонит — человек, который обладает особыми способностями, которые не совпадают с типами теонитов (таджака, джиджака, фоньяка и пропавшими сенджака и кабака), как литтиги, содатиги, фанкатиги.

страйд — мера длины (примерно метр).

Сурадон — седьмой день в восьмидневной неделе Дюны, назван в честь Суры из Донкили, день отдыха и размышлений.

Таджака — теонит, способный управлять огнём.

Такаюби — гора на кончике полуострова Кусанаги в Широджиме, дом для нескольких деревень, которые разделяют это название.

Такенаги — название катаны, выкованной Котецу, которой владели поколения мечников Юкино, «Разрезающий бамбук» на диалекте Широджима.

танто — кайгенский традиционный кинжал

тая — способность управлять огнем.

Теонит — человек, способный управлять физическим окружением в форме воздуха, воды, огня или плотных субстанций.

Туланизм — идеология против империи из Сицве.

Тоу- — префикс из диалекта Широджимы, который используется для обращения к отцу, обычно сочетается с суффиксом — сан или — сама.

ваати (мн. ваатину) — единица времени Дюны (час и 12 минут).

валла — валюта Яммы, которая используется почти во всем мире (около двух долларов).

вакидзаси — традиционный кайгенский меч, короче катаны, но длиннее кинжала, хорош в близком бою, где длина катаны мешает биться.

сюро — сильное ругательство Яммы, схожее по смыслу с «дерьмо» на английском.

Ямма — страна в центральной и северо-западной части континента Келендугу, населенная таджака.

Ямманка — житель Яммы.

Обсидиан Яммы — особенно крепкий тип стекла, изобретенный сенкули Яммы, включая индустриальное стекло джонджо и почти непробиваемое стекло зилазен.

Ямманинке — главный язык в Ямме, распространенный сильнее всего на планете Дюна (похож на языки Западной Африки на Земле).

ГЛАВА 1: ЖИТЕЛЬ СЕВЕРА

Гора Такаюби, полуостров Кусанаги

Провинция Широджима

Кайгенская империя

Планета Дюна

Подниматься в школу было тяжело. Восемьсот двадцать один шаг. Мамору считал их как-то раз, поднимаясь — это было непросто, ведь он при этом старался не сорваться с обрыва. Для многих четырнадцатилетних бойцов путь в школу был проверкой нервов и ловкости, но Мамору с его пружинящими ногами и бесконечной энергией просыпался каждое утро в предвкушении испытания.

— Мамору! — его друзья тяжело дышали на ступенях намного ниже него. — Не так быстро!

Ицуки и Юте приходилось идти по крутому склону в школу, потому что они жили в западной деревне, дальше на горе. Дом семьи Мамору был построен достаточно высоко, чтобы он мог подниматься простым путем, если бы хотел, но Мацуда не славились тем, что выбирали простые пути. Он поднимался каждый день до рассвета, под шум сверчков, чтобы спуститься по горе к западной деревне и отправиться в путь с друзьями.

— Вы слишком медленные! — крикнул Мамору. — Мы не хотим опоздать!

— Мы не опоздаем, — Ицуки возмущался в тумане внизу. — Просто подожди! Пожалуйста!

— Ладно-ладно, — Мамору опустился на каменный выступ и свесил ноги с края.

Было еще темно, когда три мальчика начали подъем, но сейчас утро проникло сквозь вуаль тумана, чтобы коснуться каменной поверхности бледной кистью. Это можно было редко увидеть у основания горы со ступеней Кумоно. Под болтающимися ногами Мамору был только туман, движущийся медленными волнами у склона горы, становясь светлее с рассветом.

Когда Ицуки и Юта появились у выступа, где сидел Мамору, он усмехнулся и вскочил на ноги.

— Наконец-то! — сказал он. — Теперь готовы не отставать?

— Шутишь? — выдавил Юта, сгибаясь, чтобы перевести дыхание.

— Ты монстр! — простонал Ицуки.

Мамору шлепнул их по спинам.

— Я подожду вас в школе, — бодро сказал он и устремился вверх по горе.

Его пальцы ног знали каждую трещину, каждый выпирающий камень, и он шел по самой сложной части пути уверенными быстрыми прыжками, пропуская по шесть ступеней за раз. Он обогнул последний участок, когда его ноги замедлились. Над туманом впереди горбилась фигура, мальчик цеплялся за камень, переводя дыхание. Мамору не стал бы переживать — десятки учеников поднимались по этим ступеням каждое утро — но одежда этого парня была не такой. Вместо синего цвета Кумоно он был в современной черной форме, какую Мамору еще не видел.

— Доброе утро, — сказал Мамору, медленно приближаясь, чтобы не спугнуть новичка у края.

— Утро, — мальчик поднял руку в приветствии, прижал ладонь к груди, все еще тяжело дыша. У него был сильный акцент.

— Ты… — начал Мамору, а потом перешел на кайгенгуа, имперский стандарт. — Ты — переведенный ученик?

Мальчик кивнул.

— Я — Кван Чоль-хи. Рад знакомству.

Северное имя. Этот мальчик не просто перевелся из соседней провинции, он прибыл издалека. Его форма была как из больших городов полуострова Джунгсан, вырезанная в стиле Яммы, с военными ромбовидными узорами.

— Мацуда Мамору, — представился Мамору, кланяясь.

— Мацуда Мамору, — повторил мальчик. — Как далеко твоя чертова школа?

— Ты почти там, — рассмеялся Мамору. — Я могу тебя сопроводить.

— Я не боюсь, что потеряюсь, — Кван выглядел немного недовольно. — Я боюсь упасть с края.

— Никто не умирал, падая со ступеней, — под туманом было озеро, куда впадал ручей. Оно никогда не замерзало и ловило неуклюжих учеников, если они оступались.

— Я слышал о таком, — сказал Кван. — Но будет все равно больно.

— Да, — как-то раз в первый год Мамору спрыгнул с лестницы, чтобы ощутить полет. Он сильно пожалел об этом решении, когда ударился об поверхность озера, но он не пожалел, что ощутил ветер, ревущий вокруг него, такой яростный, что напоминал океан. — Но не переживай, — сказал Мамору мальчику. — Я сто раз ходил по этой лестнице. Я знаю, где тяжелые места. Если оступишься, я тебя поймаю.

— Ты такой быстрый? — Кван не был убежден. Мамору не возражал. Пусть думает, что хотел.

— Скорость ценится в этой деревне, — сказал Мамору. — Мы тут все мечники.

— Это я вижу, — Кван кивнул на деревянный меч для тренировок, торчащий из школьной сумки Мамору.

— Мы можем биться и пустыми руками, — заверил его Мамору, — но тут предпочитают традиционный стиль боя на мечах.

— Ты в этом хорош?

— Я — Мацуда.

— Я не знаю, что это значит.

— Это означает «да», — сказал Мамору. — А какой стиль боя популярен в твоем регионе? — спросил он, гадая, каким воином был этот мальчик.

— Стиль боя? — Кван приподнял брови. — Видеоигры.

Мамору рассмеялся.

— Мы тут в такое не играем.

— Почему? У вас же есть приборы инфо-ком?

Мамору покачал головой.

— Что? — Кван был протрясён.

— Думаю, у мэра есть один. Мы — довольно традиционная деревня.

— Да, я заметил.

Ицуки и Юта догнали пару на последнем повороте, и мальчики из западной деревни представились:

— Я — Мизумаки Ицуки, — сказал Ицуки, нечаянно используя диалект Широджимы, на котором говорили друг с другом все мальчики. — Это Юкино Юта.

— О. Я К-Кван Чоль-хи, — сказал Кван, пытаясь говорить на диалекте Широджимы. — Йорошику онэгашимасу.

— Ты хотел сказать «о-нэ-га-й», — исправил его Мамору. — Онэгайшимас. И «су» в конце не произносится, если ты не маленький ребенок.

— Не переживай, — сказал Мамору. — На кайгенгуа много уроков, — это было стандартом Империи.

Когда они дошли до школы, мальчик из города снова тяжело дышал. Величавые колонны были первой частью здания, которую стало видно в тумане, их черная поверхность была в каплях, потом появилась изогнутая крыша с глиняной черепицей. Академия Кумоно была построена в скале, внутренние структуры были вырезаны из горы. Деревянный фасад с лаком поддерживался сетью колонн и балок, которые скрипели от ветра, но держали строение на месте сотню лет.

Кван замер на верхних ступеньках, цепляясь за изогнутые деревянные перила, выглядя так, словно его вот-вот стошнит в туман.

— Зачем было строить школу в таком месте? — спросил он в ужасе.

— Кумоно был построена не как школа, — сказал Юта. — Это был монастырь.

— О. Это объясняет украшения, — сказал Кван, глядя на жуткие статуи святых Рюхон Фаллея, сторожащих двери.

— Место пустовало после того, как монахи-фина построили новый храм ниже по горе в западной деревне, — сказал Юта.

— И они решили, что это было хорошее место для школы? — поразился Кван.

— Кумоно — элитная школа коро Такаюби, — объяснил Мамору, мальчики поднялись в гэнкан. — Власти деревни думали, что будет уместно, если нужно быть элитным коро, чтобы сюда попасть.

Запах благовоний не покинул деревянные залы Кумоно. Знакомый запах окутал четверых мальчиков, когда они присоединились к сонным ученикам у полок с обувью, сели на колени, чтобы расстегнуть таби. Кван, все еще дрожа, возился с обувью, и Мамору посмотрел на ступни северного мальчика. Вместо таби, какие носили мальчики Такаюби, Кван носил крупные блестящие ботинки в стиле Яммы, которые застегивались магнитами вокруг лодыжек. Мамору видел такую обувь по телевизору, но ни у кого в Широджиме такой не было.

— Я не знаю, как должен подниматься каждое утро, — сказал Кван, запихивая крупную обувь на свободное место полки.

— Если хочешь, чтобы было проще идти, можно всегда перевестись в старшую школу Такаюби, — предложил Ицуки.

— О, нет, — Кван рассмеялся. — Мой отец не потерпит, если я буду не в лучшей школе региона, куда мы переехали.

— Вы часто переезжаете? — спросил Юта.

Кван кивнул.

— Мой отец — путешествующий представитель компании коммуникаций, мы катаемся по стране, а порой бываем вне ее.

— Вне? — поразился Ицуки. — Где ты был?

— Эм… — Кван задумался на миг. — Я был пару раз в Ямме, несколько раз в Кудацве, раз в Сицве на пару недель…

— Мальчики, — сказал голос, — если вы разулись, проходите в класс.

— Юкино-сэнсей! — воскликнул Ицуки, он и другие мальчики поклонились. — Простите.

Юкино Дай был лучшим мечником в провинции — или вторым лучшим, зависело от того, кого спросить. Оставался спор, мог ли он победить отца Мамору, Такеру, или его дядю, Мацуда Такаши, в дуэли. Клан Юкино не обладал тайными техниками Мацуда, но Юкино Дай хорошо владел голым мечом.

— У нас новый ученик, сэнсей, — объяснил Мамору. — Он не знал, куда идти.

— Ясно, — Юкино-сэнсей посмотрел на нового мальчика рядом с Мамору. Кван выделялся в своей форме. — Ты, должно быть, Кван Чоль-хи?

— Да, сэр, — Кван поклонился и очень осторожно сказал. — Йорошику онэгайшимас.

Мечник заметно подавил улыбку от произношения Квана.

— Приветствую в академии Кумоно, — сказал он на кайгенгуа. — Как первый подъем по лестнице?

— Очень просто, сэр, — сказал Кван, хотя щеки пылали. — Не могу дождаться, когда повторю это.

Юкино-сэнсей широко улыбнулся.

— Ты мне нравишься, Кван, — сказал он. — Пройдем со мной в кабинет, я выдам тебе расписание. Мацуда-сан, — он повернулся к Мамору. — Сбегай в кладовую и найди форму для Квана-сана. Твой размер должен подойти.

— Да, сэр, — Мамору поклонился и поспешил выполнить задание.

Он быстро двигался по узким коридорам к кладовой, его ноги поглощали покачивание пола, школа шаталась на столбиках.

— Утро, Мамору-кун! — крикнул один из мальчиков.

— Доброе утро, Мацуда-сэнпай!

Он каждому кланялся и улыбался по пути.

На двери кладовой не было замка. Кумоно была маленькой старшей школой — Такаюби был маленьким городом — и никто не переживал из-за краж. Где вор спрятал бы то, что украл? Где он попытался бы это продать? Все тут знали друг друга.

Мамору пришлось перебраться через ящик со сломанными тренировочными мечами и стопку кукол, чтобы добраться до полки с формой. Было сложно удержаться на ногах, школа скрипела, и чучела двигались под ним, но кем был бы Мацуда, если бы ветерок лишил его равновесия? Со следующим порывом ветра стопка кукол накренилась к полкам. Мамору склонился, схватил форму четвертого размера с полки и спрыгнул со стопки на пол, пока ничего не упало.

Дважды проверив размер формы, он поспешил к кабинету к Юкино-сэнсею и Квану.

— Спасибо, Мацуда-сан, — сказал Юкино-сэнсей, Мамору вручил новичку его форму. — Теперь Кван-сан попадет в класс второго года, значит, его расписание будет таким же, как твое, — Мамору кивнул. Будучи более эксклюзивной из двух школ в маленьком городе, академия Кумоно была только с одним классом на уровне обучения. — Он будет под твоей опекой. Присмотришь за ним сегодня.

— Да, сэнсей.

— Начни, показав ему, где раздевалка. И скорее. Осталось несколько сиирану до начала уроков.

Кван переодевался в новую форму дольше, чем ожидал Мамору, и Мамору нетерпеливо расхаживал по скрипучему полу перед дверью раздевалки. Когда Кван появился, он все еще возился с поясом, словно у него было все время мира.

— Это так забавно, — сказал он, тряхнув широкими синими рукавами формы. — Я ощущаю себя как герой старых самурайских фильмов.

— Для нас это обычная школьная форма, — Мамору нахмурился.

— Это место странное, — Кван провел ладонями по рукавам, глядя на залы храма, украшенные резьбой, вокруг него. — Я словно прошел в портал и попал в прошлое.

Мамору ощутил внутри раздражение. Он не знал, почему. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел найти верные слова, зазвонил старый колокол храма. Одна древняя нота пронеслась по коридору, как делала сто лет, звала мальчиков Такаюби на урок.

— Здоров, как его братья? — спросила Хиори, опуская ладонь на голову младенца.

— Да, — сказала Мисаки, — но чуть меньше.

— Не верится, что это твой четвертый!

— Да, — Мисаки вздохнула, стараясь звучать бодро, хоть ее конечности были тяжелыми, — надеюсь, последний.

— Нет! — возмутилась Хиори. — Как можно так говорить?

— Да, у тебя хорошо получается, зачем останавливаться? — пошутила Сецуко, подвигая своего ребенка на другую сторону, чтобы ткнуть локтем Мисаки.

— Серьёзно, Мисаки-сан! — в голосе Хиори была боль. — Тебе так повезло!

— Угу, — кивнула Мисаки, выдавливая улыбку. — Наверное.

И Мисаки повезло. По меркам Широджимы она была самой счастливой женщиной в мире. Закончив академию теонита, она умудрилась выйти замуж за мужчину из величайшего клана воинов Широджимы. И ей даровали сына, а потом еще сына и еще. Были тяжелые годы после Мамору, когда она не могла родить, но пять лет назад она родила Хироши, а потом Нагасу, а теперь Изумо. Четыре здоровых мальчика — мечта каждой женщины Широджимы.

— Можно? — спросила Хиори с блеском в глазах.

— Конечно, — осторожно поддерживая головку младенца, Мисаки отдала Изумо подруге.

— Ты выглядишь намного лучше, — отметила Сецуко, пока Хиори ворковала над Изумо, не понимающим этого.

— Я и ощущаю себя лучше, — Мисаки повела плечами. — По крайней мере, пока вы тут. Я так скучала.

Обычно три домохозяйки проводили почти все время бодрствования вместе, их малыши играли, а женщины ходил вокруг них, покупая, стирая, готовя и штопая. Родив Изумо, Мисаки так устала, что могла только приглядывать за малышом, и Такеру настаивал, что она не выдержит общество. Это была первая встреча Изумо с Хиори и его тетей, Сецуко. Он был шумным мальчиком, но не боялся новых лиц — если он вообще мог их различить. Он все еще был так юн, что его глаза пока не смотрели сосредоточенно.

— Четыре сына, — отметила Сецуко, приподняв свою дочь, Аюми, ближе к плечу. — Я не знаю, как мне тебя догнать. Хотя посмотри на эти толстенькие ручки! Аюми может сойти за мальчика. Может, я начну наряжать ее в одежду мальчика и сделаю вид, что родила мужу здорового сына, — малышка Аюми была на два месяца старше Изумо, но была почти вдвое больше него. — Что думаете?

— Думаю, она уже идеальна, — Мисаки была честной, но две другие женщины, конечно, рассмеялась.

Когда она была младше, Мисаки представляла себя с дочерями. Она тешила себя фантазией, что вырастит сильных и смелых девушек, которые добьются большего, чем их мать, но это была фантазия. Мисаки давно отпустила идею, что сможет растить детей так, как ей хотелось, и что это были ее дети. Ее сыновья, в первую очередь, принадлежали Мацуда. Их целью было растить сильных воинов, как их отец, как их дед. Они принадлежали дому Мацуда, как она.

— Я серьезно, — настаивала Мисаки, когда Хиори отдала ей малыша Изумо. — Я была бы рада родить дочь, — с дочерью она хотя бы смогла передать немного себя ребенку.

— Тебе легко говорить, когда у тебя четвертый сын! — возмутилась Хиори.

Сецуко согласно хмыкнула.

— Тебе придется рассказать нам, как у тебя получилось.

— Я хочу знать, как она сохранила фигуру! — сказала Хиори.

— О, молчи! — Сецуко шлепнула Хиори по затылку. — Самая милая девушка в деревне не должна так говорить!

— Сецуко-сан, — Хиори густо покраснела. — Я не самая милая…

— Закрой ротик, Хиори-чан, — тепло сказала Мисаки. — Не нужно играть глупышку с нами. Ты нам больше нравишься, когда ты умная.

Хиори редко была умной, но Мисаки хотела поддерживать ее. Популярным было мнение, что такой милой женщине, как Хиори, не нужно быть умной. По мнению Мисаки, «милая» было не тем словом для Хиори. Женщина была разрушительно красивой, с простой улыбкой и мягкими, как тающий снег, глазами. Многие женщины Широджимы были «милыми», но Хиори была легендарной красотой, за которую мужчины воевали.

— Вы обе — просто принцессы! — сказала Сецуко, возмущенно глядя на Хиори и Мисаки. — С гладкой кожей и узкими талиями. Не жалуйтесь мне на вес, когда внутри меня можете влезть вы обе.

Иронично, что Мисаки считала Сецуко самой красивой женщиной на горе. Когда дочь рыбака вышла за представителя семьи Мацуда, она принесла с собой бесстыдную радость, которой Мисаки не хватало из ее жизни до Такаюби. Ее красота была не связана с физическими атрибутами. Дело было не в коротких волосах, обрезанных у ее ушей, а в том, как она трясла ими и радостно вздыхала, когда ей нравилась погода. Дело было не в ее больших глазах с темными ресницами, а в том, как вокруг них появлялись морщинки веселья от мелочей. Дело было не в ее крупном теле, а в том, как уверенно она двигалась по миру, где все, леди и мечники, шагали едва заметно.

До того, как они оказались в одной семье, Мисаки знала Сецуко — все ее знали — как даму «свежая рыба». Ее голос было слышно во всем рынке у основания горы:

— Свежая рыба! Поймали свежую рыбу!

Работа не была красивой, но Сецуко была очаровательна, пока была по локти в рыбьих кишках, когда выбившиеся пряди волос липли к поту на ее висках. Мисаки понимала, что многие влюблялись в крупную рыбачку с беспечной улыбкой, но Мацуда Такаши, первый сын высокого дома, влюбился сильнее всех.

Мисаки первой ощутила подозрения, когда Такаши утром остановил ее на пути к двери и сказал:

— Ты выглядишь утомленно, Мисаки. Я могу сходить на рынок за тебя.

Мисаки смогла лишь моргнуть, глядя на него.

— Ты хочешь пойти на рынок? — вяло сказала она. Мужчины обычно не ходили за покупками, особенно благородные, как Такаши.

— Я, кхм, у меня дела у основания горы, — Такаши не смотрел ей в глаза.

— Я в порядке, Нии-сама, — сказала Мисаки. — Если у тебя важное дело, не утруждайся…

— Это не проблема, — сказал Такаши, и Мисаки поняла, что он говорил тихо, словно переживал, что его отец и брат услышат в доме. — Просто дай мне список того, что нужно.

— Хорошо, — Мисаки растерялась, но не спорила.

— И, Мисаки.

— Да, Нии-сама?

— Ты сможешь… не упоминать это моему отцу?

Подозрения Мисаки подтвердились, когда Такаши вернулся позднее в тот день и принес восемь сумок рыбы на ее кухню. Только Мацуда мог поднять такой груз на гору. Такаши был сильным, но его лицо покраснело от усилий.

— Рыба, — сказал он с пьяной улыбкой, которая не подходила сыну семьи воина. — Ты же хотела свежую рыбу, да? Похоже, другое из списка я упустил.

— Эм… — Мисаки в ужасе смотрела на сумки на полу кухни. — Прости, Нии-сама, но что мне делать со всем этим? — в доме Мацуда не было холодного пространства, где можно было хранить столько рыбы. — Ожидаются гости?

— Что? Нет. А что? Это слишком много?

Мисаки окинула его взглядом, поражаясь и немного ощущая раздражение.

«Если тебе нравится девушка, так ей и скажи, — хотела она рявкнуть. — Не трать все деньги семьи на рыбу!».

Но она не могла требовать от него, и все было не так просто. Аристократ не мог просто сделать предложение дочери рыбака и забрать ее на гору. Не в Такаюби. Простые люди без важных родословных могли жениться, на ком хотели, но мужчины и женщины из благородных домов не имели такой роскоши.

— Это слишком? — повторил Такаши, все еще ошеломленный, веселый, как влюбленный подросток, когда-то такой была Мисаки. Мысль пронзила ее грудь с неожиданной болью.

«Осторожнее, брат, — хотела она ему сказать, — осторожнее с тем, как сильно ты любишь то, что не можешь получить», — но это тоже не могла сказать.

Она поджала губы, посмотрела на рыбу и сказала:

— Я что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — сказал Такаши, но не видел и не слышал ее. — Хорошо, — и он ушел с кухни, улыбаясь. На обратном пути он миновал Такеру, который посмотрел на старшего брата кисло, как он делал, когда видел кого-то счастливым.

— Моему брату нездоровится? — спросил он, когда Такаши ушел.

«Нет, — подумала печально Мисаки, — он просто обречен на страдания».

Но Такаши повезло — точнее, смешались правильно удача, безрассудство и ум. Он боролся, строил планы и сплетал объяснения, как-то смог отсрочить брак, пока его отец-тиран не умер, и не осталось старших, которые могли указывать ему, что делать. Потом, вместо того, чтобы жениться на чистокровной аристократке, Такаши женился на женщине, которую любил — простолюдинке с громким смехом, которая продавала ему свежую рыбу.

Такаши не знал, но, женившись на Сецуко, он спас Мисаки жизнь. Рыбачка переехала в дом Мацуда вскоре после второго выкидыша Мисаки, стала громкой вспышкой красок, когда все казалось серым.

— Ты не улыбалась, сколько я была тут, — отметила Сецуко, когда Мисаки помогала ей разложить принесенные вещи. — Почему ты такая мрачная, сестренка?

Мисаки была на два года старше нее, но Сецуко вышла за старшего из братьев Мацуда, и в этом мире статус мужчины был важнее всего.

— Прости, — шепнула Мисаки. Она так постоянно отвечала на все последние несколько лет.

Сецуко уперла руки в бока.

— Этого недостаточно.

— Что, прости?

— Мы с тобой будем в этом доме вместе, пока не станем старухами без зубов. Я не знаю, как ты, но я не хочу провести сорок лет с женщиной, которая не умеет улыбаться.

— Я знаю, как улыбаться, — было время, когда Мисаки ругали за то, что она улыбалась слишком много, но за годы Такаюби сказалась на ней, превратила ее в хрупкую и дрожащую, боящуюся своего голоса, ведь могла разбиться на кусочки, говоря слишком громко.

— Я не видела твою улыбку ни разу, — недоверчиво сказала Сецуко. — Что с тобой? Уголки твоего рта не шевелятся?

Нет. Мисаки была сломлена внутри.

— У меня был выкидыш, — прямо сказала она, — дважды.

— О, — Сецуко застыла, ее шутливое поведение испарилось. — О, милая… Мне так жаль. Я не знала.

Мисаки думала, что рассыплется от тревоги в глазах Сецуко. Годы ожесточили ее из-за жестокости отца мужа и безразличия мужа, но она не могла защититься от честного взгляда.

— Ты хотела тех детей? — спросила Сецуко, и мягкость ее голоса лишила Мисаки защиты.

— Не знаю, — сказала она, поражаясь и немного боясь своей честности. Она ждала, плечи напряглись, когда Сецуко отругает ее за эгоизм, обвинит ее в потере детей, скажет ей, что ей повезло с терпеливым мужем, как все.

Сецуко только сказала:

— О. Тогда почему ты так печальна?

— Я… — когда ее голос стал таким слабым? Когда она стала бояться выразить мысли словами? — Я тут, чтобы дарить мужу сыновей. Я не хочу быть разочарованием.

— Ты — не разочарование.

— Ты — не разочарование. Ты не могла бы стать такой, даже если бы пыталась, — давно никто не говорил с Мисаки с такой простой уверенностью, когда она верила в то, что было правильным и хорошим. Она глядела миг на Сецуко и поняла, что забыла, как отвечать на такую доброту. Она думала, что оставила это позади девять лет назад.

— Посмотри на себя, — продолжила Сецуко. — На что может жаловаться мужчина? Ты милая, красивая, и я заметила, что ты умная. Ты уже родила идеального сына, и мой муж говорит, что ты чудесно готовишь.

— Приятно, что он так говорит. Я стараюсь.

— Тебе нравится готовить?

Мисаки кивнула.

— Это хорошо, потому что я готовлю плохо.

— Уверена, это не так, — вежливо сказала Мисаки.

— О, это так. Спроси любого, кто ел мои блюда. Почему бы тебе не заняться чем-то полезным? Ты могла бы научить меня готовить что-то для моего благородного мужа и требовательного желудка Мацуда.

— Желудки Мацуда не такие требовательные, — сказала Мисаки. — Твой муж любит ту же еду, что и все.

— Когда я это сделаю, он перестанет это любить. Иначе почему я таскала рыбу на рынок, а не оставалась дома, чтобы помогать на кухне? Моя семья попробовала раз, как я готовлю, и решила, что хочет выжить.

Мисаки ощутила, как на лице появилась улыбка. Впервые за долгое время она захихикала.

— Вот так улыбка! — обрадовалась Сецуко. — И посмотри! — она ткнула пальцем в щеку Мисаки.

— Что? — Мисаки подняла ладонь к лицу, думая, что там остался кусочек риса.

— У тебя ямочки!

У Мисаки не было сестер, но с того дня она решила, что была рада звать Сецуко своей сестрой. Их мужья носили с собой все напряжение, которое сопровождало узы братьев, первый и второй сын боролись за одобрение отца, но они не давали ничему плохому влезать между ними.

Марси уже прожила в доме Мацуда почти десять лет, но Сецуко сделала эти холодные коридоры домом. Когда Мисаки было больно, Сецуко шла в западную деревню за лекарством. Когда она терялась в печальных мыслях, Сецуко возвращала ее шуткой. Через пару месяцев после рождения Хироши Сецуко сказала:

— Та милая малышка, которая живет в доме Юкино. Кто она?

— Ты про Хиори? — сказала Мисаки. — Она — жена Юкино Дая.

— Какой Юкино?

— Юкино Дай, — сказала Мисаки, — глава дома, Мечник-молния.

— Я думала, главой Юкино был Юкино Рёске.

— Был. Он умер незадолго до твоего переезда сюда, пока ты готовилась к свадьбе. Ты не знала?

— Нет! — воскликнула Сецуко. — Я не была на рынке сплетен! Там я всегда получала новости. Боги, я не знаю, как вы, аристократки, живете взаперти!

— Ты теперь тоже аристократка, — напомнила ей Мисаки.

Сецуко фыркнула и отмахнулась.

— Похороны Юкино Рёске были как раз перед твоей свадьбой. Кто-то должен был управлять поместьем, и старший сын Юкино не хотел перевозить семью из Джунгсана. Дай-сан — второй сын, и он переехал туда со своей женой.

— Его жена тоже взаперти как аристократка? — спросила Сецуко. — Почему мы ее никогда не видели?

— Думаю, она почти все время заботится матери Дая-сана. Она стара и больна, так что это занимает почти все ее время.

— Это явно одиноко, — сказала Сецуко. — Мы должны навестить ее завтра.

Так они встретились с Хиори. Теперь, пять лет спустя, три женщины были неразлучны.

Хиори и Сецуко дразнили друг друга насчет талий, когда за руку Мисаки потянули. Она опустила взгляд, увидела своего третьего сына, двухлетнего Нагасу. Он сжимал цветочный рукав ее кимоно.

— Видеть? — спросил он тонким голоском. — Видеть малыша? — это был его любимый вопрос с рождения Изумо.

— Конечно, — сказала Мисаки, села на татами и опустила Изумо на свои колени перед Нагасой. — Будь нежным, Нага-кун. Он еще очень маленький.

— Подержать ребенка? — Нагаса с надеждой протянул руки.

— О, как это мило! — запищала Хиори.

— Я пока его подержу, — мягко сказала Мисаки Нагасе. — Вырастешь на пару койину, и мы поговорим.

— Твоего старшего брата нет рядом? — Хиори склонилась, чтобы заглянуть в глаза двухлетнего мальчика. — Почему бы тебе не поиграть с ним?

— Хиро-нии-сан ушел, — Нагаса надулся.

— О? Куда он ушел? — Хиори посмотрела на Мисаки.

— Хиро-кун в додзе начальной школы, — сказала Мисаки, качая Изумо на свих коленях.

— Точно, — сказала Хиори. — Ему нравится смотреть, как старшие мальчики тренируются, да?

— Он теперь тренируется с ними, — сказала Мисаки. — Начал, как только смог поднять тренировочный меч.

— Разве ему не пять? — Хиори поразилась. — Я думала, это запрещено.

— Инструкторы сделали исключение, — сказала Мисаки. Пятилетнего ребенка еще не принимали на уроки меча в начальной школе, но второй сын Мисаки, Хироши, был не обычным.

— Он — серьезный мальчик, да? — сказала Сецуко. — Как миниатюрная версия своего отца. Это немного жутко.

— Почему ты не можешь быть таким, как он, Рё-кун? — Хиори ткнула локтем своего сына, Рёту. Она сказала это шутливо, но с ноткой серьёзности.

— Он ещё очень юный, — сказала Мисаки. — Рёта-кун, сколько тебе лет?

— Четыре, — гордо сказал Рёта.

— Вот видишь, — сказала Мисаки. — Ты можешь стать маленьким мечником, как Хироши, в следующем году. Кто знает?

— Я — мечник! — заявил Рёта, ни к кому не обращаясь, наверное, цитируя мультик. — Я вызываю тебя на дуэль!

— Да? — невольно дразнила его Мисаки.

Мисаки собрала джийя, втянула молекулы воды вокруг в свою ладонь и заморозила их в самодельный меч — скорее тупую сосульку, чем меч — размера, который подходил для сражения с четырехлетним.

— Принимаю! — сообщила она.

— Мисаки-сан, что ты делаешь? — спросила Хиори.

— Бейся со мной, Юкино Рёта! — Мисаки изобразила голос злодея из мультика, сдвинув Изумо к своему левому боку, подальше от опасности.

— Рё-кун, не надо, — предупредила Хиори. — Мисаки-сан — леди. Не… — но мальчик от радости, что он нашел друга для игры, уже бежал на Мисаки с деревянным мечом.

Рука Мисаки двигалась на почти забытом импульсе. В два взмаха она обезоружила маленького Рёту. Еще взмах псевдомечом, и она сбила мальчика с ног. Он рухнул на спину, охнув, и Мисаки направила сосульку на его грудь.

— Я победила! — драматично сказала она. — Признай поражение, или я защекочу тебя!

— О, нет! — завизжал Рёта и стал отползать, хихикая. — Нет, нет!

Мисаки не сдержалась. Она задрала кимоно и побежала за ним. Быстрый мальчик не ожидал, что домохозяйка Мисаки догонит его за три шага. Он закричал, когда она обвила его рукой, смеялся, когда она повалила его на пол, щекоча.

— Мисаки-сан, что ты делаешь? — завопила Хиори, не зная, возмущаться или веселиться.

— Не переживай, Хиори-чан, — сказала Сецуко. — Это Мисаки делает, когда она в хорошем настроении, — Сецуко не понимала, что это незнакомое создание — бесстрашная и странная женщина, которая быстро бегала и играла с мечом — была отголоском времени, когда вся жизнь Мисаки была счастливой.

Оправившись от щекотки, хихикающий Рёта поднял меч и снова напал на Мисаки. В этот раз она поддалась, дала мальчику поймать ее ритм, пару раз хорошо взмахнуть мечом, а потом она снова его обезоружила.

— Боюсь, Рё-куну далеко до Хиро-куна, — рассмеялась Хиори, — если он проигрывает женщине.

Мисаки могла сказать, что проигрыш ей не был тем, из-за чего мальчик или мужчина мог стыдиться, но об этой части себя она больше не говорила. Такеру это запретил.

— И я! — запищал Нагаса, прыгая со своим игрушечным мечом. — Каа-чан, и я!

— Мальчики, осторожно с ребенком! — предупредила Хиори, Рёта и Нагаса напали на Мисаки одновременно.

Но Мисаки была в состоянии отбиться от двух детей правой рукой, удерживая удобно левой рукой младенца. Только когда шум разбудил Изумо, и он завопил, Мисаки пришлось остановить дуэль.

— Простите, мальчики, — она превратила меч-сосульку в пар взмахом ладони. — Это все на сегодня. Я сдаюсь. Хорошо бился, Юкино-доно, — она потрепала волосы Рёты. — Мацуда-доно, — она пощекотала Нагасу под подбородком. — Мы повторим дуэль позже.

Она с улыбкой ушла к дивану, чтобы успокоить Изумо.

— О, нет! — Нагаса бросил игрушечный меч и пошл за мамой к дивану, глядя с искренней тревогой. — Малыш плачет!

— Он не расстроился из-за тебя, Нага-кун, — сказала Мисаки мальчику. — Он просто голоден.

Мисаки сдвинула ткань кимоно, повернула кричащего малыша и дала ему грудь. Вопли почти сразу же прекратились.

— Нельзя так бояться боя, — пошутила Сецуко, задев пальцем ногу Изумо. — Ты вырастешь великим воином, как твой ворчливый отец.

— Эй, Сецуко, — сказала Мисаки с улыбкой. — Не шути над моим ворчливым мужем. Он трудится, чтобы хмурая гримаса была на его лице весь день.

— Маттаку! — воскликнула Хиори и раздраженно цокнула языком. — Ты знаешь. Как счастлив был бы Дай, если бы я дала ему четырех хороших сыновей. Он улыбался бы весь день даже с сыном как твой Мамору.

— Если тебя утешит, Мамору был бы рад, будь Дай-сан его отцом, — сказала Мисаки.

— О, да? — встрепенулась Хиори.

— Ты не знала? Дай-сан — его любимый инструктор с мечом и джийя.

Хиори захихикала.

— Мисаки-сан, не шути!

— Я не шучу, — честно сказала Мисаки.

— Его отец — Мацуда Такеру, — сказала Хиори, — мастер Шепчущего Клинка, величайший мечник на горе.

— И ужасный учитель, — сказала Мисаки. — Его указания это скрестить руки, нахмуриться и сказать: «Плохо. Давай еще раз», — она нахмурилась и понизила голос, пытаясь изобразить сухой монотон мужа. — Все еще плохо. Повтори. Слушай. Или делай правильно, или я тебя разрежу, позорище. Что значит, ты не понимаешь? Что тут понимать? Просто сделай правильно.

— Хватит! — взмолилась Сецуко, держась за живот от смеха. — Ты так хорошо изображаешь Такеру! Я умру!

— Как ты делаешь голос таким низким? — Хиори смеялась.

— Что? Вот так? — прогремела Мисаки. — Глупая женщина, ты не можешь понимать такие дела. Мое мужество не допускает человеческой гибкости.

Три женщины захихикали, и из-за того, что их матери смеялись, Рёта и Нагаса тоже засмеялись.

Мисаки годами пыталась быть своей с этими людьми. Они были не как ее друзья из школьных дней. Они не были странными провидцами, как Эллин, или гениями, как Коли, или непобедимыми силами энергии, как Робин. Они не изменят мир, не могли понять, почему кто-то этого хотел, но они любили ее. Она могла смеяться с ними, и этого было достаточно.

В те дни Мисаки могла убедить себя, что этого было достаточно.

ГЛАВА 2: ТУМАН

Тренировочная арена была широкой каменной площадкой, где раньше упражнялись и медитировали монахи. По легенде, плоский полумесяц был вырезан в горе Шепчущими Клинками Мацуда — предков Мамору.

— Идеальная погода для тренировки! — закричал Юкино-сэнсей поверх ветра, воющего над ареной. — Теперь у нас будет проверка на точность!

Мамору слышал стук зубов, повернулся и увидел Квана, убравшего руки в форму.

— Тут всегда так холодно? — новенький дрожал.

Мамору почти рассмеялся.

— Подожди до зимы.

Свертки соломы размером с людей стояли через промежутки на арене, замерзшие, как камень, из-за льда Юкино-сэнсея. К каждому свертку был привязан кусок плотной ткани с нарисованной цифрой. Джийя Мамору уже хотела броситься в бой, Юкино-сэнсей перекрикивал ветер, объясняя упражнение:

— Почти всю неделю мы работали над созданием аэродинамических ледяных снарядов. Теперь, мальчики, у вас еще много работы с этим, — Юкино-сэнсей встал перед Мамору, глядя на него, — особенно у тех, кто надеется однажды овладеть техникой рода, — Мамору решительно кивнул учителю, и Юкино-сэнсей обратился ко всему классу. — Несмотря на вашу работу в парах, я решил перевести вас к следующей технике. Сегодня я сделал снаряды для вас, — он указал на стопку идеальных ледяных копий, каждое было в три шага длиной, острое на конце и широкое с другой стороны, для сильного броска.

— О какой технике рода он говорит? — спросил Кван у Мамору, пока Юкино-сэнсей ушел дальше вдоль ряда мальчиков. — Что у твоей семьи такого особенного?

— Шутишь? — вмешался Ицуки, потрясенно глядя на Квана. — Мамору — Мацуда.

На лице Квана не было понимания.

— Мацуда — мастера Шепчущего Клинка, — сказал Ицуки. — Ты должен был слышать о Шепчущем Клинке в столице.

— Ну, да… но это просто миф, — Кван рассмеялся, но серьезное лицо Ицуки не изменилось, и его улыбка угасла, он посмотрел на Мамору огромными глазами. — Да?

Мамору пожал плечами.

— Некоторые мифы — правда.

— Но это невозможно, — возразил Кван. — Ни один джиджака не может создать лед, режущий сталь!

— Некоторые могут.

— Ты можешь? — потрясенно спросил Кван.

Мамору стиснул зубы.

Кван разглядывал Мамору, задумчиво щурясь.

— Я тебе не верю, — сказал он через миг. — Даже джиджаки Кусанаги не могут быть такими сильными.

Вместо ответа Мамору кивнул на Юкино-сэнсея и сказал:

Мастер-джиджака поднял копье из груды мягким жестом. Два его пальца удерживали снаряд идеально неподвижным в воздухе перед ним, пока он говорил:

— Сильнейший таджака может бросить копье на шестнадцать баундов, — крикнул Юкино-сэнсей, указывая свободной рукой на соломенную куклу с 16 на ней. — Лучший фоньяка может ветром направить твердый снаряд на двадцать пять баундов, — он указал на куклу вдали с меткой 25. — Как джиджаки, вы можете куда больше.

Прижав ладонь к плоской стороне снаряда, Юкино-сэнсей уперся ногами и толкнул лед вперед. Мамору видел джийя Молнии в действии достаточно раз, чтобы его сердце уже не подпрыгивало к горлу. Но он услышал, как Кван охнул рядом с ним.

Копье пробило куклу с 16, потом с 25, долетело до конца арены, где вонзилось в третью куклу с едва различимой меткой 40.

— Святой Фаллеке! — выдохнул Кван, глядя на разрушенное чучело с меткой 16.

— Таджаки могут физической силой бросить снаряд, — Юкино-сэнсей повернулся к классу, — фоньяки могут с помощью ньямы толкать другое. Наша ньяма — снаряд. Когда оружие изо льда, мы можем управлять им до молекул. Как джийяки, мы — единственная раса теонитов, которые могут битья твердым оружием как продолжением себя.

Юкино-сэнсей дал каждому ученику стопку снарядов, выстроил их на арене, чтобы они попрактиковали бросок в армию соломенных мишеней.

Подняв копье с помощью джийя, Мамору опустил ладонь на плоский конец и дал силе подняться. Океан не было видно из академии Кумоно, но, когда Мамору собрал джийя внутри, она тянулась вниз по горе к волнам, бьющимся об ее основание, и глубже, в глубины, где корни горы Такаюби встречались с морским дном.

Традиция Рюхон заявляла, что великие семьи Кусанаги были потомками богов океана, которые обитали в море Кайген в начале времен. Многие люди полуострова относились к этой части традиции как к образам, а не фактам. Люди не могли быть прямыми потомками рыбы и морских драконов, если следовать логике.

Но, как многие Мацуды до него, Мамору испытывал вспышки безумия, когда ощущение его джийи поглощало его. В те моменты он знал, что сила, бушующая в его теле, родилась из древних сил, которые подняли Кайген из мора. Это была не просто вера. Это был факт.

Сила богов поднялась, громыхая, как волна в Мамору, и он ехал на ней, двигая с ней тело. Волна достигла пика, и он послал полную силу по руке, через открытую ладонь в лед. Снаряд рассек воздух, понесся дальше всех снарядов, но не летел прямо. Он задел каменный пол, сломав часть снаряда, проехал и остановился в стороне от 25-й мишени. Мамору нахмурился и тряхнул руками. Он только разогревался. С полной силой он бросит копье так, что ему придется пролететь прямо в цель.

Подняв новую волну ньямы в теле, Мамору бросил снова. Копье смогло задеть 25-ю мишень, но попадание не было четким, и лед разбился, а не пронзил цель.

— Хватит давить так сильно, Мацуда-сан, — терпеливо сказал Юкино-сэнсей. — У тебя достаточно силы, чтобы снаряд ровно пролетел над ареной. Расслабь плечи и сосредоточься на точности, а не мощи.

— Да, сэнсей, — выдохнул Мамору и поднял следующий снаряд.

— Медленнее, — Юкино-сэнсей коснулся кончиками пальцев льда, чтобы он замер раньше, чем Мамору поднял его на уровень мишени. — Твоя джийя взволнована, я ощущаю, как она ревет в тебе. Не спеши, успокой ее. Сосредоточь энергию и попробуй снова.

Мамору кивнул, и Юкино-сэнсей пошел дальше, наблюдая за другими мальчиками, давая им хорошие советы. Мама Мамору как-то сказала, что Юкино Дай произносил слова так же тщательно, как и наносил удары. Это делало его хорошим учителем.

— Не перекручивай, — упрекнул кузена Юкино-сэнсей, стукнув мальчика по голове костяшками пальцев. — Если замахиваешься, не посчитав, когда выпустишь снаряд, он будет разбиваться, не попав в цель, каждый раз.

— Да, сэнсей, — Юта потер голову и попробовал снова, в этот раз снаряд прилетел точно в 16-ю мишень.

Юкино-сэнсея это устроило, он повернулся к Квану, северный новичок послал третье копье мимо курса, и оно разбилось на кусочки об каменный пол.

— Хм, — Юкино-сэнсей смотрел на нового ученика, хмурясь. Кван скривился, ожидая, что над ним будут насмехаться или бить.

Но Юкино-сэнсей сказал лишь:

— Думаю, ты очень хорош в броске копья.

— Да, — удивленно сказал Кван. — Как вы…

— Перестань бросать с плеча. От бедра направляй в ладонь, словно бьешь человека в солнечное сплетение.

— Сэнсей, — пожаловался Ицуки дальше в ряду, — ветер сбивает мой снаряд с курса!

— Эти снаряды созданы, чтобы прорезать ветер, Мизумаки-сан. Еще раз. Я хочу увидеть.

Он замер и смотрел, как Ицуки пытался бросить, снаряд улетел в сторону.

— Ты слабо бросаешь, — Юкино-сэнсей опустил ладони на плечи Ицуки и вернул его на начальную позицию. — Наклонись сюда. Согни колени. Чуть сильнее. Вот так.

Мамору успел успокоить джийя, вернулся к своему заданию. Как обычно, Юкино-сэнсей был прав. Меткость Мамору стала лучше, когда он расслабился, но даже с прямо летящими снарядами он не мог направить их дальше 25-й мишени.

— Чего ты хмуришься? — спросил у него Кван. — Ты стреляешь лучше всех.

«Не так хорошо, как Юкино-сэнсей», — подумал Мамору, но не мог это сказать, так что просто стиснул зубы и поднял еще копье из стопки. Мамору уже почти полностью вырос, и «лучше всех» было мало. Мацуда должен был превосходить сто других джиджак, взятых вместе. Ему нужно было стать лучшим в истории.

От раздражения Мамору направил все тело в движение, ударил следующее копье в сторону мишени. Снаряд попал в 25-ю мишень и прошёл сквозь нее.

— Фаллеке! — воскликнул Кван, снаряд Мамору остановился в паре шагов за мишенью. — Что это было?

Мамору не стал отвечать, поднял еще снаряд из груды. Подняв его с помощью джийя на уровень груди, он отошел на пару шагов и побежал к нему. Он даже не вкладывал всю силу джийя в бросок, но снаряд пробил 25-ю мишень и вырвался на другую сторону.

— Что ты сделал? — потрясённо спросил Кван.

— Почему мы стоим на месте? — сказал Мамору, переводя взгляд с пробитой мишени на свои ноги.

— Почему мы упираемся ногами и бросаем с места, когда можно добавить силу разгона?

— Эм… еще раз?

— Сильнейшие волны начинаются далеко в море.

— Мамору-кун, — предупредил Юта, узнав взгляд друга. — Ты знаешь, что сэнсей говорит о твоих идеях…

— Знаю, — прервал его Мамору, подняв еще снаряд. — Просто дай мне динма, — он должен был попробовать. Должен был.

Закрепив джийя во льду, он бросил снаряд высоко в воздух и отпустил. Снаряд начал падать, Мамору попятился, насколько мог на площадке. Он ударит снаряд при его падении. Нужно было высчитать идеальный момент, но это Мамору давалось легко.

Он дал копью еще миг падения и побежал к нему. На последнем шагу он прыгнул в воздух и повернулся. Его движение вместе с силой поворота и притяжением объединились. Его тело повернулось, и он вонзил ладонь в основание снаряда и бросил. Сила цунами взорвалась в его ладони.

Все увидели только вспышку серебра, и снаряд вонзился в 40-ю мишень с брызгами соломы. Мамору рухнул на корточки и выдохнул. Он это сделал!

На горе зазвенели потрясенные крики одноклассников, потом радостные вопли, когда они увидели разрушенную 40-ю мишень. Но, когда взгляд Мамору нашел Юкино-сэнсея, мечник не улыбался.

— Мацуда! — взревел он поверх ветра, и класс утих. — Что ты творишь?

— Простите, сэнсей, — Мамору старался выглядеть виновато, но он не смог стереть улыбку с лица.

— Совладай с эго. Ты будешь делать упражнение, как я показал, иначе покинешь мой класс. Понятно?

— Да, сэр.

Когда класс закончил восторженно шептаться и вернулся к упражнению, Мамору ощутил, как пальцы Юкино-сэнсея впились в его ухо и оттянули его голову. Подавив вопль, он позволил учителю увести себя из линии.

— Сэнсей! — начал он, когда их не слышал класс. — Я…

— Мамору-кун, — тихим голосом перебил его Юкино-сэнсей. — Мы не просто так начинаем упражнение с обеими ногами на земле.

— Простите. Я…

— Не перебивай, — сдержанно сказал мечник. — Я хочу, чтобы ты подумал на миг, что если бы я дал всем мальчикам летать и кружиться в этом упражнении, у меня было бы много мертвых мальчиков. Понимаешь?

— Да, сэнсей, — сказал Мамору, ощущая укол вины. Он о таком не подумал, он слишком сосредоточился на себе.

— Мацуда — не только зрелищные бойцы, — сказал Юкино-сэнсей. — Они — лидеры, а лидер должен думать о тех, кто вокруг него.

— Да, сэнсей.

— Хорошо, — Юкино-сэнсей отпустил ноющее ухо Мамору и поднял руку. Мамору вздрогнул, ожидая, что услышит удар костяшками, но учитель опустил ладонь на его голову. — И, — сказал он, — если хочешь бросать с разворота, убедись, что ведущее колено согнуто близко к телу во время поворота. Ты теряешь силу движения, когда вытягиваешь ноги. Как только поворот будет плотным, попытайся направит правую ногу назад в миг броска. Научись делать все это сразу, и ты будешь бросать копья дальше, чем я.

От удивления Мамору смог лишь сказать:

— Тренируйся дома, да?

— Да, сэнсей.

Когда ветер над площадкой набрал опасную скорость, и у учеников стали заканчиваться снаряды, Юкино-сэнсей повел класс внутрь для тренировки на мечах. Три часа сражений многих утомили. Для Мамору они ощущались как разминка, но он помнил слова Юкино-сэнсея, думал о мальчиках вокруг. Он часто оставлял ужасные синяки на товарищах, которые не успевали остановить его деревянный меч — а так было у всех — но сегодня он был осторожнее, сосредоточился на финтах, отражении атак и ускользании.

Мамору нашел новый уровень сосредоточенности, пытаясь перехитрить мальчиков, не ударяя их. Его сердце сжалось, когда зазвонил колокол, сообщая о конце тренировки. Колени дрожали, пот капал на татами, мальчики собирали снаряжение и шли на урок истории. Кван не потерял сознание, как часто бывало с новичками на уроке Юкино-сэнсея, хотя он не мог идти, не держась за стену.

— Идем, городской, — шутливо сказал Юта, взял Квана за руку на выходе из додзе. — Можешь на меня опереться.

— Мамору, — Юкино-сэнсей не дал ему пойти за одноклассниками из комнаты. — Отличная работа сегодня. Рад видеть, что твой контроль развивается с огромной скоростью.

Мамору кивнул. От мечника, известного когда-то как Молния Дай, это была высокая похвала.

— Я не смог поговорить с твоим отцом или дядей, — Юкино-сэнсей вернул лишний боккен в чулан. — Они работали с тобой над Шепчущим Клинком?

— Я… — улыбка Мамору угасла. — Мой отец пытался.

— Хорошо, — сказал Юкино-сэнсей. Гордость в его глазах вызывала у Мамору желание сжаться от стыда.

Редкое не давалось легко Мамору, но его отец пытался научить его Шепчущему Клинку почти год, и он не смог овладеть техникой. Веками семья Мацуда передавала секрет создания оружия из непроницаемого льда. Техника была такой сложной, что не Мацуда ее еще не понял, а Мамору гадал, как ее вообще можно было понять.

Мало было отлично биться на мечах. Мало было уметь хорошо призывать лед. Шепчущий Клинок был из чего-то глубже, Мамору просто не понимал. Его отец понимал, но Мацуда Такеру не обладал волшебной способностью Юкино-сэнсея объяснить навык словами. Как бы он ни объяснял, Мамору не мог понять.

— Плохо получается, — выпалил он, не дав себе передумать. — Мой отец недоволен мною.

Мамору тут же пожалел, что сказал такое. Было неприлично ученику обсуждать свои проблемы дома с учителем, и Мацуда было запрещено обсуждать детали Шепчущего Клинка с чем-то вне семьи.

— Хотел бы я тебе помочь, — сказал мечник через миг, — но я — Юкино, и я не твой отец. Даже если бы я мог говорить с тобой об этом, я не смог бы помочь. Я не знаю, что входит в Шепчущий Клинок.

— Понимаю, сэнсей, — Мамору смотрел на свои ноги. — Простите. Я не должен был…

— Но я могу увидеть отличного джиджаку, — сказал Юкино-сэнсей. — Я знаю, что у тебя та же сила ньямы, что и у твоего отца и великих воинов твоего рода.

Мамору кивнул. Но силы Мацуда было мало. Целью Мацуда было превратить себя в оружие, достаточно сильное, чтобы защитить Империю от всего. Для этого родился Мамору и все мужчины в его роду. Несмотря на это, многие Мацуда пытались всю жизнь, но так и не овладевали Шепчущим Клинком.

Он был достаточно взрослым, чтобы представить будущее, Мамору видел себя идеальным мужчиной, идеальным воином с Шепчущим Клинком в руке. Он был близко к возрасту бойца, но тот мужчина все еще был далеким…

— А если этого мало? А если… — Мацуда не должен был бояться, но Мамору был так напуган, что не смог закончить предложение. А если меня не хватит?

— Мамору-кун, — голос Юкино-сэнсея смягчился. — Твоему отцу было шестнадцать, когда он овладел Шепчущим Клинком, твоему дяде — на год больше, и они были среди самых юных мастеров в истории. У тебя есть время. Обещаю, ты справишься.

— Вы не можете обещать такое, — в тревоге Мамору не управлял глупостями, вылетающими из его рта. — Были другие Мацуда с сильной джийя, которые так и не овладели техникой. Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю тебя, Мамору-кун, — сказал Юкино-сэнсей, — не только твой род и твою силу. За время, которое нужно обычному мальчику, чтобы понять технику, ты уже улучшаешь и расширяешь ее для практичного применения. Это раздражает учителя.

— Простите за…

— Но я не сомневаюсь, что эта гениальность позволяет овладеть Шепчущим Клином. Ученик, как ты, который может поглотить то, что ему сказали, и думать шире, способен на все.

Рот Мамору открылся, но он был так потрясен — и тронут — что не смог найти слова, чтобы поблагодарить учителя. Как благодарить кого-то за похвалу, которой ты не заслужил?

— Теперь на урок, — Юкино-сэнсей кивнул на дверь.

— Да, сэнсей, — склонив голову, Мамору собрал вещи и поспешил за товарищами.

После бурной тренировки на мечах урок истории всегда был агонией. Когда выл ветер, школа трещала, как старый корабль, и голос Хибики-сэнсея терялся в стоне деревянных балок.

— Много факторов привели к Великой войне, к тому, что ямманки зовут Келеба. Ке-ле-ба, — Хибики-сэнсей записал буквы ямманинке на доске, а Мамору вонзил зубы в костяшки левого кулака, надеясь, что боль не даст ему уснуть. — Первое: напряжение между колониями Ямма и Сицве, которые постоянно состязались за ресурсы Баксарии. Дальше было напряжение, созданное колониями Баксарии, которые не принимали правление Ямма и Сицве. Последним, конечно, было напряжение между нашей великой империей и мятежниками-экстремистами на западе, которые могли предать императора и создать Ранганийский Союз.

— Ты будешь делать записи? — шепнул Мамору Квану, заметив, что новичок даже не взял ручку.

— О, мне не нужно. Я привык учиться в стиле Ямма, ушами. И, — еще тише сказал он, — этот бред я уже слышал.

— Что? — Мамору склонился, думая, что ослышался. Кван назвал урок истории Хибики-сэнсея бредом?

— Мацуда-сан, — резко сказал Хибики-сэнсей, — никакой болтовни в классе.

— Простите, сэнсей, — сказал Мамору, учитель вернулся к лекции:

— Есть несколько дат, которые вам нужно знать, относительно Келеба. Первая — 5153, — он записал дату на доске. — Это год первого абрианского восстания, когда группа жестоких экстремистов, зовущая себя Конфедерацией Лонгхаус, нашла достаточно вооруженной поддержки, чтобы бороться с империей Ямма. Абирия, хоть ее мучала жестокость между племенами, и у нее не было стабильного правительства, хотела независимости от Яммы. Конечно, мятежники были лишены организации, так что их быстро подавила превосходящая сила Яммы.

Мамору показалось, что Кван хмыкнул недоверчиво за ним, но когда он оглянулся, северянин тихо слушал.

— Поражение абирианцев было неизбежно с их слабыми генами. Ямманки были чистокровными таджаками, рожденными и выращенными владеть своей силой, а абирианцы были смешанной крови, результат браков между народами Абирии, Ямманки, иммигрантов Кайгена и, что опаснее всего, белыми рабами. Такая грязь ослабила божественные энергии, дарующие теонитам их силу. Смешанные теониты, как абирианцы, не могли без помощи выстоять против чистокровной армии таджака. Теперь я дам вам несколько дат, священных с состязанием Ямма и Сицве за территории их колоний.

Мамору пытался сделать записи, пока Хибики-сэнсей говорил монотонно на кайгенгуа, но вместо этого рисовал. Он начал рисовать клинок меча, но порыв ветра сотряс школу, ручка съехала, и меч стал водой. Мамору последовал за новым изгибом, добавил под ним линии, превратив его в грубое подобие волны Цусано, герба семьи его матери. Больше волн добавилось рядом с гербом Цусано, некоторые стали рыбой, и Мамору заполнил половину страницы морем в шторм, а потом вспомнил, что должен слушать лекцию.

— Даты событий, которые привели к Келебе, — сказал Хибики-сэнсей, и Мамору попытался сосредоточиться на лекции. — 5286 — год, когда появился Каритианский Союз и сопротивлялся правлению Яммы, — Хибики-сэнсей записал год на доске. — 5287, - он записал следующую дату, и Мамору стал делать записи. — В этот год колония Сицве в Малузии устроила большое восстание, которое сотрясло контроль Сицве над всем регионом. В то же время простые жители устраивали бунты в западной части Кайгенской империи. Их быстро подавила армия империи, но они были предвестником крупных бунтов…

5288. Под влиянием продажных политиков города, ведомые Ранга, поднялись против Кайгенской империи. Этот мятеж был подавлен в тот же год, его лидеров публично казнили за измену империи.

5289, год, когда Ямма победила Сицве и забрала контроль над Малузией, стала отбирать у Сицве другие колонии, усиливая давнее напряжение между двумя суперсилами Келендугука.

5290. Западные провинции Кайгена поднялись снова в мятеже. Используя пропаганду и ложные обещания, мятежники-туланисты смогли обмануть необразованных жителей Ранги, направив их большими количествами. В то же время Конфедерация Лонгхаус в Абирии устроила повторение своего прошения о независимости в 5153 под тем же флагом.

В конце того года, двадцать восьмого крибакало, ранганийские террористы напали на выпускной в Академии Утра в Карите, убили директора Ойеде Биида и несколько учеников Яммы и Кайгена. После этой злобной и трусливой атаки Ямма согласились поддержать нашу великую империю в бою против ранганийских мятежников.

5291. В начале года ямманки вступили в союз с нами, добавив отряды на кайгенскую почву впервые. В ответ на их участие Сицве присоединились к нашим врагам-мятежникам и к абирианцам, которые боролись с Яммой за независимость. Это привело к открытой войне Ямма и Сицве. Абтия поддержала Ямму.

5292. Этот год отметил единственный раз в истории Дюны, когда все главные силы теонитов — Кайген, Ямма, Абтия и Сицве — воевали. В этот год ранганийские фоньяки напали на Широджиму и были побеждены.

— Победа на войне, как всегда, пришла к чистокровным, — сказал Хибики-сэнсей, повернулся к классу драматично. — Мы тут, на Мече Кайгена, благословлены лучшими и самыми чистыми родословными джиджаками в мире. Мацуда, — он указал на Мамору, — Юкино, — он указал на Юту, продолжил указывать на великие дома, чьи представители были в классе. — Амено, Гинкава, Икено, Катакури — все вы из рода великих бойцов, которые были еще в мифические времена. С рассвета Кайгена этот полуостров сдерживал врагов. Потому мы зовемся Меч Кайгена. И снова во время Келеба Мацуда, Юкино и другие сильные джиджаки полуострова Кусанаги отбили врага в решительной победе.

В этот раз Мамору услышал презрительное фырканье сзади, но слушал лекцию, Хибики-сэнсей продолжал:

— Меч Кайгена для того, чтобы нападать, чтобы умирать. Когда ранганийская армада добралась до полуострова Кусанаги, воины домов Мацуда, Юкино, Амено, Икено и Гинкава вместе с их подданными встали в ряд на пляже. При первой новости о ранганийких кораблях наша столица послала запрос Ямме о помощи. Но, когда силы Яммы добрались до нашего полуострова, джиджаки тут — ваши деды и прадеды — уже разгромили вторгнувшихся ранганийцев. Пилоты Яммы облетели полуостров и увидели, что пляж был красным, как край меча, вкусившего победу. Готовые к бою, они полетели ниже, но обнаружили, что бой был завершен. Тела в море были в форме Ранги. Красное на песке было нечистой кровью фоньяк. Воины Кусанаги бились так яростно, что среди кайгенцев жертв почти не было.

Мамору услышал смешок Квана. Хибики-сэнсей тоже это услышал.

— Наша история для тебя смешная, Кван-сан?

— Нет, сэнсей. Простите.

Хибики-сэнсей холодно посмотрел на Квана, повернулся к классу и продолжил на диалекте:

— Это ваше прошлое. Ваше наследие. Вы в этой школе, потому что вы — потомки величайших воинов Дюны. Лучшая кровь в мире течет в ваших венах. Будете хорошо учиться и слушать, трудиться, и Меч Кайгена будет жить, яркий и острый, будет передан вашим сыновьям, а от них — их сыновьям.

В первый год в академии теонитов Мисаки на всех уроках получила лучшие оценки. На второй год она была быстрее многих на курсе скорости, ее опередил только Робин Тундиил. На третьем году она превзошла некоторых самых страшных бойцов мачете из Кариты в одиночном бою. Как подросток, она носила эти достижения с гордостью… но не знала, что в тридцать четыре будет больше всего гордиться тем, что смогла уложить пять буйных детей спать.

— Успех? — шептала она, вернувшись домой, держа в руках спящего пятилетнего.

— Успех! — подтвердила Хиори, Мисаки без рук сняла обувь. — Все спят, как ты и планировала.

Хироши задремал на плече Мисаки, пока она несла его из начальной школы. После двух часов тренировки на мечах с ребятами вдвое больше него даже он потратил энергию. Его волосы промокли от пота, ручки были в мозолях от большого тренировочного меча, но он не жаловался, просто тихо прильнул к плечу матери и дал ей отнести его домой.

Ее второй сын был странным. Она знала, когда он был лишь маленьким биением сердца в ней, что он был ребёнком своего отца. Холодным. Говорили, все джиджаки рождались с чем-то от моря в себе, но многие моря были с теплыми потоками и холодными вулканическими ручьями в глубинах, свободной водой между ледяными потоками. Даже самые ледяные джиджаки имели в своих душах теплые места — так Мисаки думала, пока не попала в семью Мацуда. Хироши родился с убийственным спокойствием замёрзшего моря. Как его отец, он был холодным, каким бы ни было его настроение или уровень усталости. Даже его пот был холодным, как утренняя роса.

Он шептал что-то о шагах, Мисаки уложила его на футон, где Рёта и Нагаса уже спали.

— Шш, — выдохнула Мисаки в его волосы. — Мы почти пять из пяти.

— Что? — глаза Хироши открылись.

— Ничего, — Мисаки прижала ладонь ко лбу, опустила его рядом с его братом. — Ничего, мой маленький воин. Просто отдыхай.

— Мм, — Хироши кивнул и уснул.

— И мы это сделали! — прошептала Мисаки, задвигая за собой дверь. — Все пять спят.

— Надолго это? — спросила Хиори.

— Наверное, ненадолго, — Мисаки вздохнула, опустилась на подушки рядом с двумя другими женщинами. — Мальчики устали, но малыши проснутся от голода.

Мисаки отчаянно хотела закрыть глаза и уснуть, но знала, что нужно было использовать руки, пока они не были полными извивающихся малышей, так что она поднялась и взяла шкатулку для шитья. Герб семьи стал отрываться с хаори Такеру, его нужно было пришить. Она осторожно взяла правильную нить, сочетающуюся с темно-синими и белыми бриллиантами герба Мацуда, и вдела в иглу.

На пике власти семьи Мацуда, во время войн Кайгена до Келебы, древний дом был полон слуг, которые готовили, убирали и шили вместо хозяйки дома. Отец Такеру жаловался, что слуг больше не присылали, но Мисаки не могла винить дома меньше, которые бросили дом, больше их не поддерживающий.

Дома воинов, как Мацуда, когда-то зарабатывали, обучая владению мечом и джийе сыновей меньших домов. Ученики приходили толпами в беспокойное время, когда часто проходили сражения, а мирное время было другой историей. За десятки лет после Келебы даже обещание тренироваться с величайшими мечниками Кайгена не могло удержать обычных корону в Такаюби.

Герб Мацуда все еще был меткой гордости, и Мисаки пришивала его к каждой накидке, кимоно и хаори.

— Мне тоже стоит заняться работой, — Хаори вытащила из мешка, принесенного из дома, то, что шила она. Мисаки устала вышивать четыре бриллианта на вещах, но она не завидовала Хиори, ведь символ Юкино был снежинкой.

— Так тихо, — отметила Сецуко. — Не помню, когда в последний раз в доме было так мирно. Ты — гений, сестренка.

— Я пытаюсь, — Мисаки улыбнулась.

— Моя бедная матушка растила девятерых в доме размером с эту комнату! — сказала Сецуко. — Конечно, она стала сдвинутой после стольких лет.

— О, как твоя матушка, Сецуко? — спросила Мисаки, повернувшись к ней. — Ты же к ней ходила пару недель назад? — Мисаки была так занята малышом и двумя старшими мальчиками, что не успела спросить, как прошел ее визит.

— Моя мама в порядке, — сказала Сецуко, — все еще удивительно здоровая, но она стареет. Как я сказала, ее разум немного сдвинут. Она убеждена, что ранганийцы нападут на нас из-за океана.

— Почему она так думает? — Хиори рассмеялась, но Мисаки замерла, крепче сжала иглу.

— Говорит, она это чувствует, — сказала Сецуко, — «интуиция старой рыбачки», как-то так. Она говорит, ветер фоньяка отличается по вкусу от обычного морского воздуха.

— Странные слова, — сказала Хиори.

— Мама Сецуко жила у океана девяносто лет, — отметила Мисаки. — Она была тут, когда ранганийцы пришли в прошлый раз. Может, она что-то знает, чего не знаем мы.

— Думаешь, моя чокнутая матушка права? — удивилась Сецуко.

— Если бы ранганийцы хотели напасть, этот район ощутил бы это первым, — сказала Мисаки. — И пострадал бы первым.

Полуостров Кусанаги тянулся далеко в Кайгенское море, закрывая путь к безопасным портам и пляжа архипелага. Те, кто вторгались в море, сначала плыли мимо полуострова и его обитателей.

— Но нам не стоит бояться Рангу, — отмахнулась Хиори. — Наши братья и мужья достаточно сильные, чтобы прогнать врагов. И, если бы серьезная угроза была от Ранги, правительство сказало бы нам.

— Возможно, — с сомнением сказала Мисаки.

— Что значит «возможно»?

— То есть… — Мисаки сделала паузу. — Я о том, что новости не обязательно правдивы.

— Что? — Хиори была потрясена, а Мисаки жалела, что заговорила.

— Мисаки-чан порой говорит нечто странное и зловещее, — Сецуко с упреком посмотрела на нее. — Не забивай этим милую голову.

Но Хиори глядела на Мисаки, не понимая.

— Ты… хочешь сказать, что правительство соврало бы нам?

Ответом было «да», конечно, но Мисаки не могла сказать это прямо. Так не говорили в Кайгене.

— Мисаки? — сказала Хиори, в ее милых глазах были боль и страх, и Мисаки пришлось предложить ответ. Она прикусила губу, тщательно подбирая слова:

— Я ходила в школу со многими джасели Яммы, — сказала она, наконец, — самопровозглашенными хранителями истории Яммы. Забавно, что эти джасели говорили, что, в зависимости от их семьи, региона и коро, которым они служили, они говорили разные истории. Порой они сидели друг рядом с другом и рассказывали об одном событии разные версии. Я говорила с одним из таких джасели. Спросила, как он может понять, что его история — правда, когда другой джасели рассказал мне иную историю и назвал ее правдой. Мне казалось, что один из них врал. Я ему это сказала.

— И что он сказал? — спросила Сецуко.

— Он сказал: «Есть миллион способов рассказать одну историю. Наша работа как джасели найти ту, которую нужно услышать народу. Не обязательно ту, что делает его самым счастливым или дает больше всего информации, но ту, которую им нужно услышать, чтобы сделать то, что нужно». Он сказал мне, что так джасели заботятся о коро и других.

— Хорошо, — Хиори растерялась. — При чем тут наше правительство?

— Думаю, так правительство Кайгена заботится о нас, — сказала Мисаки, — как джасели в Ямме заботится о своих коро, — конечно, в Ямме джасели могли сами решать, как им петь песни и рассказывать истории. Им правительство не выдавало одобренные сценарии, которые нужно озвучить, но Хиори не оценила бы такое обсуждение. — Наш император говорит нам то, что нам нужно слышать.

Судя по тому, как Хиори моргала, она не понимала.

— Думаешь, наше правительство право, говоря, что мы в безопасности? — спросила Сецуко. — Или ты думаешь, что моя старая мать что-то уловила?

— Я давно не была вне страны, — признала Мисаки, — но знаю, что фоньяки могут куда больше, чем верят многие кайгенцы.

— Правда? — Хиори не была удивлена. — Например?

— Когда ранганийцы отделились от Империи, военное дело было другим, — сказала Мисаки. — Армия империи Кайгена всегда основывалась на джиджаках, как мы, а фоньяк учитывали позже.

— Это логично, — сказала Хиори. — Фоньяки — необученные простые жители. Джиджаки чище и сильнее.

— Не совсем, — сказала Мисаки. — Не всегда.

— О чем ты? — в голосе Хиори появилось раздражение. — Если бы фоньяки были так хороши, как мы, зачем империи было бы держать воинов только из джиджак?

— Потому что главные центры силы империи — Джунгсан, Широджима, Хайцзин — всегда были населены, в основном, джиджаками, — сказала Мисаки, забыв о шитье. — Успех Революции Ранги доказал, что большая сила фоньяк, даже не организованная, могла одолеть армию джиджак.

— Но они не одолели нас, — возмутилась Хиори. — Революция не преуспела.

— Что ж, — сказала Сецуко, — они раскололи империю пополам.

— Но они не превзошли наши армии — настаивала Хиори. — Как только они добрались до океана, мы прогнали их.

— Да, — Мисаки забыла, что этому учили в старшей школе в Кайгене, но ей не нужно было спорить с Хиори сейчас. — Ты права, но это часть моей точки зрения. Во время Келебы воины Ранги были не так хорошо организованы или обучены. Фоньяки никогда не работали вместе в таком количестве, так что они не создали военные формации, чтобы подавить наши или отряды Яммы, но Ранганийский Союз был суверенной силой уже семьдесят восемь лет. У них были десятки лет, чтобы понять, как действовать как боевая сила. Те группы фоньяк могут делать то, о чем никто не мечтал пятьдесят лет назад.

— Откуда ты все это знаешь? — просила Хиори.

— Тише, Хиори-чан, — прошептала заговорщически Сецуко. — Такеру-сама не любит, когда это упоминают, но Мисаки-чан долгое время жила вне Кайгена.

— Нет! — милые глаза Хиори расширились от шока.

— О, да, — сказала Сецуко. — Когда она была подростком, она училась в международной школе теонитов Карите.

— Карита! — глаза Хиори стали еще больше. — Так далеко!

— Да, — Сецуко радовал шок женщины, — и в той странной международной школе у Мисаки было много странных друзей, включая ее соседку, которая была… — Сецуко сделала паузу для драматического эффекта, а потом прошептал, — фоньяка из Ранги!

— Нет! — воскликнула Хиори, опустила вышивку, чтобы закрыть руками рот. — Мисаки-сан, там не было страшно?

— Нет, — Мисаки не отрывала взгляда от работы. — Ей было тринадцать. Думаю, она боялась меня больше, чем я ее — по крайней мере, пока мы не узнали друг друга.

— Но вы же не могли дружить? — тревожно сказала Хиори. — Она же рангийка!

Мисаки пожала плечами.

— Мы много спорили первые два года. Ее манеры мне не нравились… — но она не стала уточнять. Попытки объяснить школьные дни Хиори только навредят. Мисаки вообще считала, что не стоило говорить о Рассвете с кем-то, кроме Сецуко, и даже Сецуко не могла все понять. Человек мог не все понять, если всю жизнь пробыл на крохотном острове.

— И твоя соседка-фоньяка… она рассказала тебе о рангийском войске? — сказала Хиори.

— Немного, да, — сказала Мисаки. Конечно, у нее были другие друзья из Ранги, знакомые и профессора, но Хиори не нужно было это знать.

— Тогда она это выдумала, — сказала Хиори с невинной уверенностью, которая могла быть только от жизни в тумане национализма. — Все знают, что рангийцам нельзя доверять.

Мисаки не ответила.

— И, — продолжила Хиори, — не важно, каким сильным стал Ранганийский Союз, потому что Кайген тоже теперь сильнее. В любых новостях видно, что наша армия больше, и наша экономика процветает.

Мисаки молчала, сосредоточилась на шитье. Она подозревала, что Кайген не испытывал экономический рай, как говорили репортеры по ТВ. Если так было, богатство не затронуло Широджиму. Рыбацкая деревня Сецуко страдала, и когда родители Мисаки навещали ее в последний раз, они сказали, что две самые большие фабрики возле Ишинамы закрылись, оставив тысячу человек без работы. Годы назад империя обещала временный магтрек между главными островами Широджимы, но проект не был завершен.

— Смешно думать, что Ранга — угроза для нас тут, — сказала Хиори. — Любой воин скажет, что у Кайгена самые сильные бойцы.

— Любой воин скажет, что даже сильные должны быть настороже, — буркнула Мисаки.

— Что ты сказала?

— Ничего, — Мисаки покачала головой. — Это не важно.

Пока Сецуко успокаивала Хиори смехом, Мисаки смотрела на синюю ткань на своих коленях, гадала, почему не подумала об этом раньше. Келеба стоила Кайгену самых важных сельскохозяйственных провинций, дешевой рабочей силы и многих главных торговых путей — ресурсы теперь принадлежали Ранганийскому Союзу.

Фоньяки в Рассвете могли делать то, о чем Мисаки не мечтала, и то было давно. Что армии Ранги делали еще пятнадцать лет? Кайген избежал полного развала в прошлую войну с Рангой, но справится ли Империя с новой атакой? Когда Мисаки отступила, чтобы посмотреть на все фигуры, было понятно, что Ранга была куда сильнее, чем во время Келебы, а Кайген был намного слабее.

Но тут, высоко в туманах Такаюби, где ничто не изменилось за тысячу лет, было просто поверить в фантазию о стабильном мире.

Класс пошел во дворе на обед, и Мамору догнал Квана.

— Что это было? — спросил он, поравнявшись с городским мальчиком.

— Что было?

— На уроке истории. Почему ты смеялся?

— Я пытался сдержаться, — сказал Кван, — и я бы не назвал мусор, который произносил тот джасели, историей.

— О чем ты? — потребовал Ицуки, он и Юта догнали их.

— Хотя бы половина того, что он говорит вам, даже не правда, — Кван посмотрел на трех парней Такаюби. — Это пропаганда.

— Пропаганда? — Мамору пару раз слышал это слово. Люди говорили, что пропаганду использовал Ранганийский Союз, чтобы обмануть необученных жителей, заставить их идти в бой. Это была тактика Ранги. Кайген не использовал пропаганду. Все это знали.

— Фаллеке! — выругался Кван. — Вы в этой деревне верите во все это? Вы верите всему, что вам говорит правительство?

— А почему нет? — бесхитростно спросил Ицуки.

— Вы должны видеть, что тут происходит, — голос Квана был почти умоляющим, он посмотрел на каждое лицо. — Император использует вас.

— Мы рады служить нашему императору, — страстно заявил Юта. — Как он может использовать нас?

— Он может кормить вас ложью о Ранге, о ваших предках. Он может заставлять вас думать, что вы непобедимы, когда это не так.

— Мы — Меч Кайгена, — яростно сказал Юта, — защитники империи.

Кван фыркнул.

— Это красивое название пушечного мяса.

Голос Мамору стал ледяным.

— Что ты сказал?

Кван напрягся, было ясно, что он ощутил ярость ньямы Мамору. Мамору смотрел, как глаза северянина двигались в нерешительности, а потом ощутил невольно восхищение, когда городской мальчик уперся ногами в землю и посмотрел ему в глаза.

— Я сказал, что вы — пушечное мясо, — голос Квана был ровным. — Император даст вам любую выдуманную историю, чтобы вы остались и умерли за него. Вы можете считать себя великими воинами с благородной целью, но для столицы вы — фигуры в игре.

Мамору глядел на Квана, щурясь. Океан кипел в его кулаках.

— Забери свои слова.

— Не стану, — упрямо сказал Кван. — Я иду обедать, — он зашагал прочь, но Мамору встал перед ним, преградил путь во двор.

— Я сказал: забери слова.

— Думаешь напугать меня, Мацуда? — Кван согнул пальцы, Мамору ощутил, как джийя мальчика замерцала, готовая к действиям. — Плевать, как хорошо ты бьешься. Еще шаг, и я…

Мамору шагнул вперед.

Кван двигался быстро. Его апперкот с ледяными костяшками сработал бы против любого теонита, но Мамору был не любым. Он шагнул в сторону, повалил мгновенно новенького на землю. Кван рухнул на камни двора с приятным стуком, дыхание вылетело из его тела.

Оглушенный, северянин попытался втянуть пар в ладони для атаки, но джийя Мамору пробила его силу, забирая молекулы из его контроля. Он поднял Квана за воротник формы. Туман собрался и стал клинком льда на его свободной ладони, торчащего из костяшек у горла Квана. Это не был лед, рассекающий сталь, но это пронзило бы тело человека.

— Ого! — Мамору едва слышал тревожные голоса Ицуки и Юты за шумом гнева. — Полегче, Мамору-кун! Убери острие клинка, пока не случилось беды!

— Ты — хороший боец, — сказал Кван, все еще наглый, хоть у его горла был клинок, — и твоя гордость деревушки милая, но все это основано на лжи.

Мамору скрипнул зубами, его лед стал острее.

— Мамору-кун, ты не хочешь его убивать!

— Ты прав, — Мамору выдохнул, клинок стал водой. Он хотел ударить Квана по наглому лицу.

Так он и сделал.

Когда директор вошел во двор.

ГЛАВА 3: КРЫША

Мамору смотрел на свои колени, но ощущал, как его сверлил взгляд директора. Кван был на коленях на татами в кабинете рядом с ним, ткань была прижата к его лицу, чтобы остановить кровь, текущую из его носа. Удар ничего не сломал — Мамору совладал с собой — но северянин еще немного походит с кровью из носа.

— Кван Чоль-хи тут новичок, — сказал директор, опустил ручку и сцепил ладони на столе перед собой. — Он мог не быть обучен поведению в прошлой школе, но, Мамору, ты знаешь, что не так воины Такаюби решают разногласия.

Мамору сжал кулаки на коленях, костяшки правой ладони все еще болели, все внутри сжалось от стыда.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал он своим коленям.

— Мне жаль, что ты не смог показать хороший пример переведенному ученику, — сказал директор, неодобрение в его голосе было невыносимым для Мамору. — Ты талантлив, Мамору, но талант — ничто без дисциплины. Ты не будешь полноценным Мацудой, если будешь позволять гордости подавлять твои принципы.

Давясь от стыда, Мамору смог лишь кивнуть.

— И Кван Чоль-хи, — директор повернулся к мальчику. — Я хочу уточнить, что такое поведение не терпят в этой школе или этой деревне. Сыновья обычных людей могут драться во дворах школ, но не воины. Мы решаем разногласия в бою. В следующий раз, когда вы с Мамору поссоритесь, несите это в боевой круг или держите в себе. Ясно?

— Да, сэр, — буркнул Кван, как мог с кровью, текущей из носа.

— В наказание вы оба останетесь после школы и уберете всю крышу без использования своих сил.

Сердце Мамору сжалось. Задача не была сложной, но он не хотел делать это с Кваном.

— Можете закрепить ноги льдом, — продолжил директор, — но убирать будете голыми руками. Кван, я свяжусь с твоим отцом и расскажу ему, что ты задержишься этим вечером. Мамору… — он долго смотрел на племянника и вздохнул. — Я скажу твоей матери, когда буду дома.

Стыд в груди Мамору стал физической болью. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не выпалить: «Прошу не говорите ей!».

Он знал, что настоящий воин не должен переживать из-за мнений женщин, но Мамору не мог иначе. Он боялся разочарования матери больше, чем мрачного взгляда любого мужчины. Она была маленькой женщиной с милой улыбкой и тихим голосом, но в ее глазах был ум, который Мамору всегда тревожил. Порой она будто видела его насквозь, его бьющееся сердце и изъяны, пульсирующие в его венах.

— Теперь идите, — сказал директор, тряхнув рукавами и взяв ручку, чтобы продолжить работу. — Приведите себя в порядок и не опаздывайте на следующий урок.

Оба мальчика тихо сказали:

— Да, сэр, — поклонились и вышли.

— Что он имел в виду, сказав, что передаст твоей маме дома? — спросил Кван, когда они отошли от кабинета директора. — Ты живешь с директором? Погоди, — глаза Квана расширились. — Он — твой отец?

Мамору смог издать жалкий звук и прижать ладонь к лицу.

— Он — твой отец? — повторил Кван.

— Он — мой дядя.

— Ого! — Кван рассмеялся, удивительно бодрый для побитого парня. — Все в этом месте родственники?

Мамору не ответил. Он сдавленно сказал:

— Идем в туалет, промоем твое лицо. У тебя кровь попала всюду.

— Технически, моя кровь всюду из-за тебя, — сказал Кван, но пошел за Мамору по скрипящему коридору к туалету. — Директор серьёзно говорил о вызове на поединок? Вы все еще так делаете?

— Как иначе решать разногласия?

— Не знаю. Разговором?

Мамору хотел указать, что Кван ударил первым, но это звучало бы по-детски, так что он парировал:

— Может, эта роскошь есть в городах. Тут мы придерживаемся убеждений.

Пока Кван умывался, Мамору расхаживал по коридору возле туалета. У него не было повода оставаться. Кван знал путь от туалета, и Мамору не успеет пообедать, если не поспешит. Но он не мог заставить себя уйти. Он не смог убрать чувство, что они не закончили.

Он слушал плеск воды в туалете — Кван смывал кровь с лица — его кровь кипела внутри. Его кулаки сжались, в костяшках пульсировал отголосок удара по лицу Квана. Гнев тоже был эхом, посылал рябь по его ньяме, он не мог это успокоить.

Когда Мамору не сдерживался, его отец любил винить в этом Каа-чан. Ее клан был гневным и пылким, рожденным из брызг моря и бушующих волн. Не самый сильный или умелый дом воинов Кайгена, Цусано завоевали свое имя на поле боя их духом и яростью. Говорили, сила истинного Цусано была переменчивой и разрушительной, как шторм.

Но Мамору не был Цусано. Он был Мацуда. А Мацуды были не з бурь. Они были льдом — холодные, расчетливые, непоколебимые. Он не должен был позволять эмоциям бушевать бурей в его душе.

«Ты — лед», — напомнил о себе, потирая большим пальцем костяшки, пытаясь придумать, как Мацуда разобрался бы с Кваном. Зрелый воин извинился бы за то, что он сорвался. Как дядя Такаши сказал, воин так себя не вел.

Но дядя Такаши не знал, что говорил Кван перед тем, как Мамору уложил его на пол во дворе. Кван был предателем империи или опасно близко к этому. Если он просто врал, чтобы устроить конфликт, Мамору не должен был извиняться, он должен был отвести мальчишку на арену и научить его уважению. Но если Кван не врал… если он не врал… Мамору отклонился к стене, ощущая тошноту.

Его мысли кружили голову. Он все еще пытался решить, что делать, когда дверь открылась, и вышел Кван, стирая кровь с верхней губы.

— О, — сказал мягко Кван. — Ты еще тут?

Мамору вдохнул и открыл рот, надеясь, что подберет верные слова. Они не пришли. И он опустился на колени и опустил ладони на пол перед ним.

— Эм… что ты делаешь? — сказал осторожно Кван.

Мамору опустил лоб до пальцев.

— Кван-сан, — начал он. — Я…

— Я отказываюсь, — быстро сказал Кван.

— Что? — Мамору поднял голову.

— Если ты зовешь меня на дуэль, я отказываюсь или сдаюсь, как там у вас делают? Я видел тебя в классе меча, я не буду с тобой биться. Ты меня не заставишь.

— Что? Я делаю не это, — сказал Мамору, опустил голову на пол. — Я хотел извиниться. Я не должен был говорить тебе такое. Воин не должен так срываться. Я был неправ.

— Разве? — сказал Кван.

— Ты — верный патриот. Ты такой, как все говорили тебе быть.

В голосе Квана было снисхождение, пальцы Мамору напряглись, хотелось сжать кулаки, но он пытался показать контроль, а не сорваться снова. Когда он не смог придумать, что сказать, он прижался сильнее лбом к костяшкам, переживая, что если посмотрит на Квана, он снова ударит его.

— Вставай, — Кван вздохнул через миг. Когда Мамору не пошевелился, он нетерпеливо добавил. — Пожалуйста. Я хочу кое-что тебе показать.

Кван вытащил из формы самый маленький прибор инфо-ком из всех, что видел Мамору. Прямоугольный экран был чуть больше его ладони.

— Ты взял это в школу? — сказал Мамору. Он не знал, было ли позволено иметь инфо-ком в Кумоно, но подозревал, что это было запрещено.

— Я беру это с собой всюду, — Кван ввел команду на гладком стеклянном приборе. — Это делаем мы, городские дети. Ну-ка… — он касался экрана, искал что-то. — Вот, — он показал самое четкое голографическое изображение на памяти Мамору, высокую обсидиановую статую посреди залитого солнцем двора.

— Что это? — спросил Мамору.

— Возле столицы Яммы огромный парк, наполненный памятниками в честь солдат, погибших в каждом бою Яммы. Пока мой папа работал в Колунджаре, я успел рассмотреть и нашел этот памятник.

Блестящее черное стекло было в форме военного самолета, а рядом с ним пилот из Яммы — женщина — держал шлем у бедра. Ее длинны косы были убраны назад, подбородок был поднят к солнцу.

Мамору слышал, что в армии Яммы и воздушной силе были женщины, но было странно видеть девушку в военной форме. Она не выглядела плохо, отметил Мамору, глядя на обсидиановую воительницу. Она выглядела сильной. Но это все еще было странно.

— Эта статуя — вся часть парка — посвящена ямманкам, которые погибли, сражаясь в Кайгене.

— Но ямманки не умерли в Кайгене, — растерянно сказал Мамору. — Хибики-сэнсей только что рассказывал об этом. Империя прогнала ранганийцев раньше, чем подкрепление из Яммы прибыло.

— Ну… — Кван ввел команду в инфо-коме, изображение приблизилось, стало видно буквы ямманинке у основания статуи.

— Bundanu… bundanuttaananu sayara ka… — Мамору звучал плохо, ведь у него было плохо с ямманинке.

— Bundanuttaananu sayara ka dima Kaigenka kelejonyunu ye Kusanagi Gungille la to hakili da, — Кван закончил и перевел для него. — В память воинам, которые отдали жизни, защищая союзников из Кайгена на полуострове Кусанаги.

Основание памятника было в талисманах Фаллея, такие члены семьи делали сами и вешали на могилах любимых. Было ясно по фотографии, что реальные люди ходили к этому месту, скорбели и помнили… но как такое могло быть? Как? Хибики-сэнсей сказал, что ни один ямманка не умер в Широджиме. Ни один.

— Я тоже был удивлен, — Кван пристально разглядывал лицо Мамору. — Я спросил об этом у джасели парка, и они сказали, что тут умерли четыреста солдат Яммы.

— Многие были воздушной поддержкой. Самолеты тогда не были лучшими. Фоньяки срывали их с неба и обрушивали на отряды кайгенцев на земле.

Школа пошатнулась, лишив Мамору равновесия, и ему пришлось прижать ладонь к стене, чтобы остаться на ногах. Он смутно осознавал, что не мог позволить Квану стоять там и говорить такое. Он должен был биться. Мацуда всегда стоял и бился, но Мамору еще не страдал так от удара ногой, кулаком или тренировочным мечом. А тут он был потрясен до глубины души.

— Я тебе не верю, — сказал он, хотя обсидиановый пилот смотрел на него с экрана Квана. — Это не настоящее. Э-этого не может быть…

— Это не единственный мемориал, — Кван открыл другую картинку. — Этот в честь двух тысяч бойцов Яммы, которые умерли, помогая Кайгенской империи защитить Джунгсан и отогнать ранганийцев к нашей нынешней границе.

Разреженный горный воздух обычно не беспокоил Мамору. Почему он вдруг ощутил себя так, словно в теле не осталось кислорода?

— Нет, — он мотал головой. — Нет, нет. Этого не может быть. Хибики-сэнсей говорит — все знают — что ранганийцы не дошли до Джунгсана. Э-это глупо.

— Я тоже не хотел в это верить, но улики серьезные. Наша империя не пережила бы революцию Ранги без помощи Яммы. Ямманкам нет смысла врать об этом.

— Но они явно врут, — настаивал Мамору. — Точно врут. Если бы все это было правдой, если все эти ямманки бились тут, почему мы не знаем об этом? Почему Хибики-сэнсей не говорит нам?

— Он бывал вне Кайгена? — спросил Кван.

— Вряд ли, — возможно, Хибики-сэнсей никогда не покидал провинцию Широджима. — Но мой дед бился в том сражении. Старшие родственники многих побывали там. Почему они не говорят об этом?

Когда он сказал это, Мамору понял, что ни разу не слышал о Келебе подробно. Его дед, Сусуму, когда был жив, говорил о войне размыто.

— Может, правительство так им сказало, — предположил Кван. — Так бывает. Если император и хорош в чем-то, так это в цензуре.

— В этом нет смысла, — Мамору боролся со странным головокружением, пытался привести мысли в порядок. — Это Кайген. Мы — культура воинов. Император и его чиновники не стали бы относиться с неуважением к тысячам павших воинов, скрывая их смерти. Кайгенцы или нет, те солдаты бились и умерли тут. Как можно думать, что Кайген отнесся бы к этому с таким неуважением?

— Потому что Кайген — не культура воинов, — нетерпеливо сказал Кван. — Я знаю, ты думаешь, что это так. Вы в этой деревне цените старые обычаи. Но ты был хоть раз вне этой провинции?

— Я… нет, — признал Мамору.

— Потому ты и не знаешь, — сказал Кван. — Ты не мог бы, но остальная империя не поддерживала сто лет старые ценности воинов. Императору плевать, кто живет и умирает, и ему плевать на благородный бой. Ему важно, чтобы империя осталась целой под ним.

— Но… — Мамору растерялся. — Но это не может… это не объясняет, почему правительство врет нам о Келебе.

— Объясняет, — сказал Кван. — Вы — Меч Кайгена. Вы — буфер между Рангой и восточными островами Империи. Императору нужно, чтобы вы считали себя непобедимыми. И ему нужно, чтобы остальная провинция верила, что полуостров Кусанаги сможет их защитить.

— Чтобы вы не покинули остров, остались тут и рыбачили на берегах, занимались фермерством, чтобы питать нашу умирающую экономику, умирали, защищая его земли, а не перебирались в города, где и без того полно жителей, понимая, в каком состоянии империя, как все остальные.

— Нет, нет, нет, — Мамору снова мотал головой. — Я тебе не верю, — он пятился от Квана, но слова северянина уже проникли в его разум, как яд. Он уже видел статуи Ямма. — Я тебе не верю.

— Мацуда-сан, — Кван потянулся к нему. — Все хорошо…

— Не трогай меня! — Мамору толкнул Квана. — Не подходи! — к его ужасу, Мамору понял, что его безупречно уверенные ладони задрожали.

— Мацуда-сан…

— Я сказал: прочь! — Мамору толкнул Квана так сильно, что тот врезался в дверь туалета. Он сделал пару неровных шагов и побежал по коридору. Он не знал, куда. Но подальше. Подальше от Квана.

«Ты — Мацуда, — пытался сказать себе он. — Ты — лед», — но море внутри бушевало и пенилось.

Пол пошатнулся, он врезался в стену. Он нашел под собой ноги, но весь мир будто кружился. Это не могло быть правдой — но и не могло быть ложью — но и не могло быть правдой, и Мамору не мог найти равновесие. Слова Квана сбили его мир с оси.

Мамору без цели блуждал, вышел из Кумоно. Ветер жалил его кожу, и перед глазами были песок в крови и падающие самолеты. Он впился в перила на уровне пояса, гора кружилась под ним. Туман, обычно знакомый, выглядел серо и жутко. Впервые за три года в шатающейся школе Мамору стошнило.

Желудок Мамору успокоился, когда он выплеснул почти все содержимое на склон горы. Он не понимал, что с ним случилось, и он решил не думать об этом. Не было ничего хорошего в том, чтобы снова ощущать ту позорную слабость ото лжи Квана. Это было ошибкой. Все это: бой, извинение, разговор с Кваном. Никто не видел, как Мамору тошнило у перил. Он мог это оставить позади.

Собрав воду из тумана, он ополоснул рот, прогнал головокружение и сделал вид, что это не происходило. Это не произошло. Он сделал себя льдом. Непоколебимым. Неподвижным. Ничто не могло его задеть.

Он не говорил с Кваном вторую половину дня, хотя они сидели рядом на уроках. Он даже не смотрел туда. Кван, может, переживая за свою безопасность, не давил, и Мамору успешно притворялся, что он не существовал, до конца уроков. Они встретились после занятий для уборки, и пришлось говорить.

— Для чего это? — спросил Кван, Мамору вышел из чулана с мотком веревки на плече.

— Для тебя, — холодно сказал Мамору, — если не хочешь ходить по крыше без пояса безопасности.

Не глядя в глаза мальчика, Мамору привязал конец веревки к поясу Квана.

— Так я… ох! — Кван охнул, когда Мамору затянул узел. — Ай, — он с упреком посмотрел на Мамору. — Так я должен поверить, что ты не дашь мне упасть и разбиться?

Мамору хмуро посмотрел на него.

— Не будь идиотом. Если ты упадешь, упаду и я.

Закрепив другой конец веревки на своем поясе, Мамору вытащил стремянку из чулана и махнул Квану следовать за ним к ближайшему открытому коридору. Мамору не нужна была лестница, чтобы забраться на крышу, но мягкий горожанин не разделял его ловкость. Ветер успокоился с дневной тренировки.

«Хорошо, — подумал Мамору. — Уборка пройдет быстро».

Кван не выглядел так уверенно.

— Мы заберемся туда? — спросил он, Мамору поставил стремянку у края крыши.

— И… ты уверен, что это не замысловатый план убить меня за измену? — дрожь в голосе Квана намекала, что он лишь отчасти шутил, и Мамору посмотрел ему в глаза.

— Если я убью тебя, то когда ты будешь с мечом в руке, — он кивнул на стремянку. — Полезай.

Из всех дел в академии Кумоно уборка крыши была самой опасной. Дожди Такаюби обычно мыли глиняную черепицу, но в изогнутых частях крыши собирались земля, ветки и мертвые листья. Когда крыша становилась заметно грязной, ученики забирались и чистили ее.

Было просто почистить черепицу потоками воды, но дядя Такаши запретил им использовать джийя. Вместо этого Мамору и Квану придется убирать слои прутьев и грязи голыми руками и бросать за край крыши. Задача уже была трудной из-за неприятного напарника, но Кван еще и боялся высоты.

Когда он поднялся до вершины стремянки и забрался на крышу, он дрожал.

— Я н-не могу… — пролепетал он, стоя на четвереньках. — Я не могу это сделать.

Мамору ощутил прилив мстительного удовольствия, что наглый мальчишка из города так боялся, но подавил чувство, не дав ему выйти из-под контроля.

«Ты — лед. Он не задевает тебя».

— Вставай, — сказал он.

— Не могу. Я упаду.

— Я сказал, что не дам тебе упасть, — сказал Мамору. — Я не вру. Вставай.

— Не могу! — раздраженно отозвался Кван. — Мышцы ног свело от безумного урока с мечами!

Мамору мог сочувствовать. Он не мог сосчитать, сколько раз у него болели ноги от тренировок — зато у него мышцы стали стальными — но было сложно сочувствовать кому-то, ноющему из-за простого дела.

— Просто терпи, — сказал он. — Скорее закончим, скорее пойдем домой.

— К-как ты можешь стоять, не падая? — спросил Кван.

Справедливый вопрос. Склон крыши не был резко наклонен, но гладкая глиняная черепица была скользкой. Даже теонит, рождённый на горе, как Мамору, не мог безопасно ходить по поверхности, а, кроме украшения из каменных драконов у широких балок крыши, держаться было не за что.

— Нужно собрать воду под ногами, — сказал Мамору, собирая туман и капли в жидкость под пятками своих таби. — А потом заморозить, чтобы ты не скользил. Вот так, — он махнул ладонью на свои ступни, заморозил воду в твердый лед, который закрепил его на черепице. — Ты так можешь сделать?

Кван кивнул с дрожью и стал собирать воду под пятками.

— Хорошо, — Мамору отвернулся от Квана, решив не думать дальше о северянине.

Мамору осторожно, но легко прошел по крыше, топил лед, когда нужно было двигаться, и замораживал воду, когда находил, где уцепиться. Если бы он выполнял работу один, закончил бы быстро. Но веревка постоянно заканчивалась, и он оглядывался, Кван далеко за ним пытался удержаться на ногах на поверхности под наклоном, собирая маленькие горсти мертвых листьев. Кван пару раз вскрикивал и чуть не падал с крыши в панике, когда Мамору менял положение.

— Что? — рявкнул Мамору, когда это повторилось в третий раз.

— Ты… можешь говорить, когда будешь двигаться? — сказал Кван, с трудом сохраняя голос ровным. — Просто… чтобы я был уверен, что не упаду?

— Ладно, — сказал Мамору, нетерпение стало пробивать его лед. — Но поспеши. Если не закончим в этот час, потеряем свет.

Солнце уже опускалось, и в темноте на крыше будет вдвое опасно. Но, несмотря на резкие слова Мамору, Кван не мог работать быстрее. Они не закончили, когда солнце стал красным и начало погружаться за море тумана.

— Это невозможно! — пожаловался Кван в сотый раз. — Мы не можем просто использовать силы и закончить с этим?

— Нет, — кратко сказал Мамору.

— Почему? Директор не узнает.

— Он узнает, — сказал Мамору.

— Он — Мацуда, — сказал Мамору. — Он узнает.

— Хотя бы незаметная капля джийя? — не унимался Кван. — Чтобы ускориться?

— Это было бы не честно, — сказал Мамору.

Кван тихо фыркнул, Мамору уже ненавидел этот звук. Он хотел игнорировать это, но невольно повернулся к мальчику, напряженный.

— Слушай, я не знаю, как это работает в вычурных местах, где ты побывал, но тут, в Такаюби, мы ценим честность. Мы не лжем себе на благо, когда хочется так сделать.

Кван смотрел на Мамору с нечитаемым выражением лица, его лицо окрасило угасающее солнце. Без красного света он мог выглядеть почти печально.

— Я был честен с тобой, Мацуда-сан.

«Ты — лед, — напомнил себе Мамору и смотрел на Квана без эмоций. — Просто работай».

— Слушай, ты должен понять…

— Я не буду обсуждать это с тобой, — рявкнул Мамору. — Я не хочу слушать отвратительную ложь, как и остальные в деревне не станут. Если хочешь блага для себя, ты перестанешь это распространять, — Мамору хмуро посмотрел на Квана, ожидая ответа, почти бросив вызов.

Может, у северянина кончились силы на споры, или он слишком боялся упасть, так что не стал злить якорь на другом конце веревки. Он не стал защищаться. Мамору не знал, почему, но это раздражало его больше всего.

«Что такое? — хотел спросить он. — Уже ничего не говоришь, когда учителя не могут тебя защитить?» — но он заставил себя отпустить гнев. Махнув рукой, он растопил лед, чтобы продвинуться дальше по крыше.

— Погоди, — возразил Кван. — Я не готов…

— Плевать, — сказал Мамору и повернулся к верхней балке на крыше храма. — Шевелись.

Кван, конечно, в этот момент оступился. Это случилось внезапно, потому что его вес дернул веревку так сильно, что Мамору сорвало с ног. Мамору мог бы вернуть равновесие, но падение ударило его голову об черепицу. Звезды вспыхнули перед его глазами, это стоило ему важных мгновений. Когда он пришел в себя, тело катилось к краю крыши.

Его ладони искали, за что ухватиться, ехали по глиняной черепице, по каменной голове дракона на углу крыши, а потом впились в нижнюю челюсть рычащего дракона.

Вес Квана натянул веревку, впился в живот Мамору, как тренировочный меч. Он скривился, каменные зубы впились в его пальцы, но он держался крепко. А вот Кван болтался в панике на другом конце веревки.

— О, Фаллеке! — охнул он, его испуганный голос разносился во тьме эхом. — На-Ньяарэ! Мы умрем!

— Не двигайся! — приказал Мамору.

Если бы Кван стал мертвым грузом, Мамору мог бы вытащить их обоих в безопасность. Но они оба едва держались, и каждый раз, когда Кван извивался, держаться становилось сложнее.

— На помощь! — завизжал Кван. — Кто-нибудь!

— Тут никого, — сказал Мамору. Все ушли домой час назад. — Просто успокойся. Я подтяну нас.

Мамору хватало сил, чтобы поднять их на крышу, но задача была деликатной. И если бы он попытался сделать это, пока Кван болтался, как огромная рыба на крючке, они бы сорвались. Хоть хватка Мамору на челюсти дракона не дрогнула, он едва сдерживал пыл, ведь Кван продолжал паниковать:

— Я слишком юн, чтобы умирать! Я слишком юн!

— Умолкни! — прорычал Мамору. — Мы не умрем, — но, едва слова вырвались из его рта, ужасная мысль ударила его: они свисали с восточного угла крыши, далеко от лестницы и озера Кумоно. Их не ждала вода, только неровные камни. — Кван! — воскликнул Мамору, не смог подавить ноту паники. — Ради любви Нами, хватит двигаться!

Если бы Мамору не был занят криком, он ощутил бы треск ломающегося камня под пальцами.

— Только не отпускай! — взмолился Кван.

— Я не отпущу, но если ты не замрешь, я перережу веревку, и ты упадешь.

Кван издал испуганный звук, но угроза возымела желанный эффект. Он застыл, и Мамору смог подвинуть пальцы, найти лучшую хватку между зубами дракона. Игнорируя скуление страха внизу, Мамору глубоко вдохнул, начал подтягиваться, его руки напрягались от дополнительного веса.

Он собрал воду и заморозил ее вокруг пальцев правой ладони, чтобы она удержалась, когда он потянулся к крыше левой. Убедившись, что рука удержится, Мамору тянулся левой… но поддалась не его железная хватка.

Челюсть дракона сломалась в его ладони.

— Нет! — Мамору потянулся к краю крыши, но тот был слишком далеко, пальцы соскользнули…

И оба мальчика полетели в туман.

ГЛАВА 4: ВОИН

Я тут не умру!

Мысль пронзила Мамору, он и его одноклассник падали в воздухе вдоль горы. Я не умру тут! И не из-за непривычной неловкости. Не из-за врущего чужака, из-за которого он сорвался.

Со скоростью Мацуды Мамору впился в туман вокруг него, превратил его в жидкость и направил щупальце воды вверх, чтобы уцепиться за ближайшие перила храма. Как только вода коснулась камня и дерева, Мамору начал ее замораживать, но он и Кван падали слишком быстро. Щупальце не успело замерзнуть, их вес дернул его. Лед разбился, и они стали падать снова, прочь от храма.

Мамору смутно понимал, что Кван кричал, но звук затерялся в реве ветра, пока он искал решение. Повернув тело в воздухе, Мамору нашел верёвку и потянул, чтобы Кван был ближе — он тут же пожалел об этом решении, когда и крики стали ближе, чуть не разбив его барабанные перепонки. Но так он мог защитить их обоих сразу.

Игнорируя визг Квана, «О, боги! О, БОГИ! А-а-а! А-А-А!», Мамору вытянул свою джийя, чтобы завладеть туманом вокруг. Впившись в спину формы Квана, он бросил всю воду под них. Если они рухнут на камни, он мог хотя бы уменьшить удар.

Тьма и пар проносились со всех сторон, мешая увидеть, куда они падали. Мамору закрыл глаза. Он ощущал брешь в тумане внизу, камень, покрытый каплями, приближался ужасно быстро, но он был быстрее. Толкнув джийя, он смог превратить массу тумана и капель в снег до того, как они с Кваном ударились об склон горы.

Подушка из снега смягчила столкновение, но гора все еще ударила по телу Мамору, выбивая воздух из его легких. Сжавшись в комок, он перекатился, упав, но они попали на отвесный склон, потому что он не вскочил ловко на ноги, а продолжил катиться. Камни били его по спине, плечам и голеням, конечности запутались с Кваном, два мальчика пролетели еще немного вместе, а потом они рухнули на утес.

Мамору вытянулся на спине, дрожа от шока, его скелет звенел от ударов об камень. Закрыв глаза, он оценил ущерб телу. Пострадавшие сосуды пульсировали под кожей, обещая синяки. Спина и колени были в царапинах, кровь выступила на порезах на предплечьях, но он будет в порядке. Он выжил.

— Кван-сан? — он открыл глаза. — Ты в порядке?

Ответ был приглушенным стоном. Другой мальчик был жив. Этого хватило, чтобы Мамору лег на спину на пару мгновений, чтобы совладать с дыханием. Ему не нужна была дрожь голоса и конечностей, когда он встанет. Как только он успокоил дыхание и биение сердца, он встал на четвереньки и огляделся. Они были на единственном выступе на отвесном склоне. Когда Мамору выглянул за край выступа, он увидел, как склон горы тянется во тьму.

— Есть способ спуститься? — робко спросил Кван.

Мамору не знал, как ответить, не вызвав больше паники.

— Будет непросто, — он даже не знал, на какой части горы они были. Повернувшись на узком выступе, он посмотрел на склон в поисках чего-то знакомого, но было сложно видеть в темнеющем тумане, и ничто не выглядело знакомо. Он мог рассеять туман своей джийей, но сомневался, что это поможет. Света было мало.

— Мы тут умрем? — спросил Кван.

— Нет, — Мамору старался звучать увереннее, чем чувствовал себя. — В худшем случае, придется ждать до утра, чтобы в свете найти путь вниз, но мы должны попробовать сейчас, пока еще сумерки.

— Прости, — сказал Кван. — Вряд ли это возможно.

— Кван-сан, — Мамору возмущенно развернулся. — Я знаю, что ты боишься высоты, но… о, нет.

Северянин сжимался в комок на камнях. Его левое предплечье было неправильно выгнуто, сломано.

— Прости, — Мамору пошел к Квану, который пострадал сильнее, чем он. — Я должен был постараться лучше остановить падение.

— Думаю, ты и так постарался, — сказал Кван сквозь зубы из-за ужасной боли. Он боялся двигаться. — Мы живы. Я еще не видел, чтобы кто-то создал столько снега за раз. Я не знал, что яростные воины Кусанаги могли делать такие мягкие подушки из снега.

— Ты ранен где-то еще? — спросил Мамору. — Кровь течет?

— В-вряд ли, — пролепетал Кван.

Ощутив течение крови, Мамору задрал штанину хакама Квана, стало видно глубокий порез, выпирающий камень снес часть его голени. Кровь свободно текла из раны, стекала по ноге и пачкала его странную обувь.

— О! — Кван запищал, как девчонка. — Что? Как ты… Ньяарэ, это выглядит ужасно!

— Могло быть хуже, — сказал Мамору. — Но мы должны остановить кровотечение.

Кван потянулся, чтобы прочистить рану, ладони дрожали, джийя дрожала еще сильнее. Мамору оттолкнул его руку.

— Я это сделаю. Замри, — махнув рукой, он собрал воду из воздуха и провел ею по ноге Квана, смывая кровь. Кван дёрнулся и вдохнул сквозь зубы, но смог не извиваться слишком сильно. — Ощущения будут странные, — предупредил Мамору, прижав ладонь к ране до того, как вытекло больше крови. Остановив кровь на месте с помощью джийя, Мамору начал вытягивать жидкость между молекулами железа и карбона, заставляя жидкость загустеть.

— Что ты делаешь? — осведомился Кван, явно ощущая покалывание и зуд, которые всегда сопровождали ускоренное исцеление.

— Я создаю временную корку, — ответил Мамору. — Прошу, замри.

Кван пялился, забыв в потрясении о боли.

— Ты так можешь? Ты можешь управлять кровью?

Мамору стиснул зубы, пытаясь сосредоточиться на работе.

— Немного.

— Это редкая способность!

— Не в семье моей матери, — ответил Мамору, не глядя на Квана. — Она — Цусано.

Каа-чан научила Мамору, как создать корку.

«Только в экстренных случаях, — строго сказала она. — Управление кровью — не игрушка, и Мацуде не стоит хвалиться таким на публике».

Мамору всегда было интересно, какими были все способности Каа-чан, но спрашивать было неприлично. Тетя Сецуко шепнула как-то раз, что его мама могла использовать Кровавую Иглу — технику рода Цусано, в которой джиджака прижимал палец к телу врага и замораживал каплю крови жертвы в иглу, тонкую и острую, способную пронзить главные кровеносные сосуды и впиться в точки давления. Веселая тетя Мамору могла шутить, чтобы напугать его, она любила это делать, а вокруг ходило много жутких историй об управлении кровью Цусано.

Были жуткие истории о джиджаках Цусано, которые так умело управляли кровью, что могли управлять жидкостью в телах других людей, используя их как кукол. В отличие от Шепчущего Клинка, Кровавые кукловоды Цусано были легендой. Живые Цусано не могли подтвердить их существование, но эти истории хорошо пугали детей.

— Невероятно! — выпалил Кван, когда Мамору убрал руки от пореза, показывая красную корку.

— Не трогай ее, — резко сказал Мамору, не дав Квану задеть его работу. — Это не замена естественному заживлению. Не продержится под стрессом. И, если можешь… прошу, не упоминай это никому, — в семье Мацуда такая способность не приветствовалась.

— Почему? — грубо спросил Кван.

— Это не… — Мамору опустил взгляд. — У Мацуда не должно быть такой способности.

По словам Тоу-самы, из-за управления кровью Мамору не мог овладеть Шепчущим Клинком. Когда настоящий Мацуда тянул воду из окружения, это было чистым. Мастер Мацуда создавал оружие, сжимая несколько миллиардов молекул воды в тонкий клинок силой ньямы, создавая лед, твердый, как металл, с краем шириной с одну молекулу. Мамору всегда умудрялся поймать в воду что-то еще — частички железа, грязь, соль, пузырьки воздуха — это ослабляло его лед, и он разбивался под давлением.

— Просто не говори мальчикам в школе.

Кван растерялся, но согласился.

— Ладно. Не скажу.

Сев на колени, Мамору окинул Квана взглядом. Сломанную руку нужно было вправить, пока его тело теонита не начало исцеляться, самодельная корка не продержится, и у Квана могли быть внутренние ушибы, которые должен был осмотреть целитель. Мамору вздохнул.

— Это не может ждать до утра, — решил он. — Тогда луна.

— Мы подождем, пока луна будет высоко. Она почти полная. Света должно хватить, чтобы мы спустились… или чтобы я спустил тебя с горы.

— Мы не можем вызвать скорую? — спросил Кван.

От вопроса Мамору рассмеялся.

— В Такаюби нет скорой. У нас даже мощеной дороги нет.

— Ладно, но больница должна быть, да? — с тревогой сказал Кван. — Где ближайшая больница?

— Монахи-медики живут в западной деревне.

— Не монахи-медики! — прорычал Кван, его боль стала раздражением. — Я про настоящую больницу с оборудованием, машинами и работниками.

— Слишком далеко, — сказал Мамору, — возле крепости Амено на Тацуяме.

— Где это вообще?

— У основания другой горы.

Кван издал громкий стон.

— Знаешь, сколько школ я посетил? Двенадцать, вроде. И знаешь, что? Это худший первый день в школе в моей жизни.

— Ты будешь в порядке, — сказал Мамору. — Я спущу нас.

В голове он пытался продумать их положение на горе. Они упали с восточной стороны храма, значит, были на востоке от озера. Мамору не был раньше на этой части горы, тут не было троп, а отвесные камни мешали лазать даже искателям приключений. Склон так тянулся, что они катились бы до смерти, если бы не этот странный выступ, который, если подумать, не ощущался как камень. Слишком идеальный и ровный. Твердый и гладкий.

— Что это такое? — Кван озвучил мысли Мамору.

Кван рухнул всем телом на гладкую поверхность, но приподнялся на здоровой руке и провел ладонью по странной формации. Встав, Мамору отошел как можно дальше к краю и осмотрел форму. Выступ был темнее горы, как тень за Кваном. Плоский кусок торчал из тени как… плавник или крыло?

— Это самолет! — воскликнул Кван, когда и Мамору это понял. Улыбка озарила его лицо.

— О! — Мамору хлопнул в ладоши, кусочки встали на места его карты в голове. — Я знаю, где мы!

— Это обломки черного самолета, — объяснил он. — Они были тут вечно. Его видно с нижних ступеней, если смотреть на озеро, так что мы близко к воде, — облегчение текло по Мамору. Спуск все-таки был возможным.

— О, — Кван перевел взгляд с Мамору на самолет, вонзенный в гору. — Так он был тут давно?

— Да, — Мамору вспомнил, как в первое ясное утро Юта указал на пятно темного металла в склоне на дальней стороне озера. — Еще до того, как Кумоно стал школой, — его отец и дядя упоминали, что видели самолет, когда взбирались по ступеням мальчиками.

— Погоди… как он сюда попал? — спросил Кван, щурясь в смятении.

— Разбился во время военного упражнения, когда империя тренировала тут отряды, — так сказал Хибики-сэнсей, когда спросил Юта. — Правительство проверяло беспилотный тихий самолет. Этот был неисправен, двигатель сломался, и он врезался в необитаемый склон горы.

— Правда? — Кван коснулся самолёта пальцами здоровой ладони, хмурясь. — И когда это было?

— Во время Келебы, — во время Великой Войны правительство могло направить военную технику в Широджиму.

Кван водил ладонью медленные круги по самолету, словно что-то искал.

— Мацуда-сан… — его голос стал тихим и сдавленным. — Я не знаю, как тебе это сказать… Это не кайгенский самолет.

— Что? — Мамору издал потрясенный смешок, но страх нашел в нем слабость. — Конечно, это он! Откуда еще он может быть?

Кван покачал головой, выглядя виновато, почти напугано.

— Из Яммы.

— С чего ты это взял? — Мамору не смог скрыть гнев в голосе. — Зачем ты так говоришь?!

Теперь Кван боялся, но все равно объяснил:

— Кайгенские самолеты из металла. Это не металл.

— Не смеши, — Мамору пересек самолет в два гневных шага. — Конечно, он из… — но, когда его пальцы коснулись тела самолета, слова застрял в горле. Металл не бывал таким гладким. — Ч-что это?

— Зилазенское стекло, — сказал Кван.

— Зилазенкое стекло, — повторил Кван. — Самый твердый обсидиан Яммы. Самый сильный материал в мире.

— Ты не ремесленник, — рявкнул отчаянно Мамору. — Как ты можешь это знать?

— Посмотри, — Кван прижал ладонь к самолету и с болью встал, чтобы указать туда, где нос вонзился в гору. — Самолет врезался тут и не сломался. Он вонзился в гору, но на нем ни одной трещины, — Мамору видел, что Кван был прав. Самолет был гладким, словно был создан вчера. Даже чистейшая сталь Котецу не была такой прочной. — Только зилазенское стекло так может.

Мамору сжал кулак на теле самолета.

— Нет, — выдохнул он. — Ты врешь, — это был не самолет из Яммы. Не зилазенское стекло. — Ты врешь, — он это докажет.

Мамору прижал ладони к самолету, впился ногтями так, что они могли сломаться, а потом провел ими, пытаясь поцарапать непробиваемое стекло. Но даже ногти Мамору выгибались и ломались, он не смог оставить даже мелкой царапины на самолете. Поверхность была идеальной в сумерках, Мамору видел, как его лицо отражалось во тьме. Обеспокоенное. Обезумевшее. Лицо потерянного ребенка, не воина.

— Я не вру, — тихо сказал Кван. — Ты мог бы ударить всеми мечами Кайгена по этому стеклу, но не поцарапал бы его.

— Молчи! — прорычал Мамору, ненавидя страх в своем голосе.

Он мог заставить Квана заткнуться, как в школьном дворе. Он пробьет черное стекло и докажет, что он врал, и это закончится. Мамору отвел руку и ударил по боку самолета изо всех сил. Копье боли пронзило его руку, но он не дал этому остановить его. Он бил снова и снова, сыпал удары, которые оставили бы вмятины на любом металле. Ладони Мамору могли разбить камень и сталь, но сейчас ломались только кожа и сосуды на его костяшках.

— Мацуда-сан, хватит! Стой! — умолял Кван, хотя не хотел попасть под кулаки во второй раз и не приближался. — Ты сломаешь руку! Говорю тебе, это самое прочное стекло в…

— Нет, — прорычал Мамору сквозь зубы. — Нет!

Отведя кулак, он заморозил кровь и туман в самый твердый лед, какой мог создать, на костяшках и ударил снова. Лед разбился, послав шоковую волну боли по его ладони. Сияющий черный самолет не был даже поцарапан, но Мамору был разбит.

До этого слова Квана были просто выдумками и парой картинок. Это можно было подделать. Теперь кусок его истории был перед Мамору. Зилазенское стекло тверже его льда. Его нельзя было сломать. И он не мог с этим спорить.

— Мацуда-сан, — голос Квана звучал бы мягко, если бы слова не впивались в Мамору как ножи. — Посмотри на это. Ты видел кайгенский самолет такой формы?

Мамору не хотел его слышать, старался не слышать, но самолет был перед ним. И Кван был прав, это не было похоже на самолеты, которые он видел в небе или на парадах по ТВ. Он не сразу понял, где видел этот тип самолета раньше: на обсидиановой статуе с гордой женщиной-пилотом рядом. Пилот…

Мамору отчаянно поднялся на накрененное крыло самолета.

— Что ты делаешь? — осведомился Кван, пытаясь тщетно оттянуть сильного мальчика здоровой рукой. — Будь осторожен, Мацуда-сан! Ты не знаешь, насколько он стабилен!

Хибики-сэнсей сказал, что черный самолет был частью армии Кайгена, беспилотником времен Келебы. Мамору мог проверить это. Если спереди не было места пилота, он мог игнорировать слова Квана. Он мог все это забыть. Он мог…

Надежда умерла, он добрался до вершины самолета и нашел приподнятую кабину перед собой. Пока тело самолета было черным, как остывшие угли, кабина был из прозрачного стекла, такого ясного, словно его отполировали день назад. Мамору должен был там остановиться. Он не должен был подбираться и заглядывать сквозь стекло.

Но он смотрел, и его тело застыло. Кровь покинула его щеки, они стали бледными, как лицо перед ним — если это можно было назвать лицом. От пилота остался череп, лежащий криво на белых костях. Обрывки ткани на грудной клетке воина уже нельзя было опознать как военную форму. Кожа, темная или светлая, давно сгнила на костях.

Мамору должен был отпрянуть от останков человека, но он застыл, глядя в пустые глазницы пилота, где раньше были внимательные глаза.

— Мацуда-сан? Что такое? — Кван тоже попытался подобраться к кабине, но Мамору покачал головой. Выражение его лица, видимо, все сказало, потому что Кван замер. — Так плохо? — тихо спросил он.

— Просто… не смотри, — сказал Мамору, хотя он не мог отвести взгляд от скелета. — Не смотри.

Пилоты были молодежью с острым взглядом и быстрыми рефлексами, умело направляли машину на огромной скорости, смело бились высоко над морем или твердой землей. И этого юного бойца оставили гнить тут, без могилы, без памятника, никто его не помнил. Ветер и дождь умывали его лицо, кожу и форму, стерли все намеки на то, кто это был и за кого сражался.

Мамору смотрел в глазницы и гадал, были ли у пилота черные глаза, как у него. Его лицо выглядело так же без кожи? Гора так же легко его сотрет?

Он прижал ладонь к стеклу кабины, пальцы скользнули вниз, нащупали резьбу на стекле. Мамору обратил внимание на силуэты под пальцами, увидел, что кабина была покрыта символами силы и защиты Фаллеи. Среди символов буквами ямманинке были запечатлены слова.

— N… nyama du-gu la, — медленно прочел Мамору. — N’nyama ga-na la, — он повернулся к Квану, не мог убрать дрожь из голоса. — Что это значит?

— N’nyama dugu la. N’nyama gana la? — повторил Кван с мелодичностью носителя языка. — Моя ньяма для моей страны. Моя ньяма за моего короля.

Сила покинула тело Мамору. Он невольно сжался почти в поклоне от боли. Его лоб стукнулся об кабину. Десятки лет этот самолет торчал в горе, но Мамору ощущал, как это рушит все, что он знал, кусочки разлетались на ветру.

Не важно, был то скелет мужчины или женщины, кайгенского пилота или из Яммы. Воин умер тут, и Хибики-сэнсей врал об этом. Вся деревня врала об этом.

Ньяма Мамору кипела не от гнева, не обидой. Это была растерянность. Сила его разваливающегося мира заставляла туман бушевать. Капли летали, скользили по камням.

— Мацуда? — сказал Кван, кровь поднялась с его кожи, ее втянуло в вихрь джийи Мамору. Он выглядел нервно, пока буря Мамору не потянула за кровь в его открытых ранах. — Ай! Эй!

Крик боли вырвал Мамору из смятения.

Он вскинул голову. Вопль вернул горе четкий вид. Он пару раз глубоко вдохнул и смог совладать со своей джийей. Он еще не был стабильным льдом, но смог отпустить воду вокруг себя, включая кровь Квана.

— Ай… — повторил Кван, глядя со смесью удивления и ужаса, как его кровь опускалась на его кожу вязким месивом. Рана на голени снова кровоточила, хуже, чем раньше.

— Прости, — выдохнул Мамору, качая головой. — Прости. Я это исправлю.

Он с трудом спустился по самолету и сел на колени, чтобы обработать ногу Квана. Он пытался успокоить свою джийя, восстанавливая корку. Но контроль покинул его, сила не давалась.

— Ай! — Кван отдернул ногу, когда Мамору в третий раз попытался восстановить корку, но кровь потекла хуже.

— Прости, — повторил Мамору слабым голосом, который звучал как чужой. — Прости.

— Все хорошо, — сказал Кван, но прижал ладонь к ране, без слов отказываясь от помощи Мамору. — Я просто отрежу кусок рукава и перевяжу ее.

Мамору кивнул и попытался рассмеяться.

— Я не так хорош с кровью, как думал.

— Это меня устраивает, — Кван сдавленно улыбнулся. — Я не хочу проснуться однажды как твоя кукла.

— Это не… — Мамору покачал головой, едва слышал слова Квана. — Кровавых кукловодов нет. Это просто миф.

— Ну… я думал, все слухи о воинах Широджима были мифами, но вы, люди на острове, куда сильнее, чем я думал, — Кван сжал губы и странно смотрел на Мамору — смесь вины и жалости, от которых Мамору почти тошнило. — Может, в словах твоего учителя истории было немного правды. Может…

— Не надо, — прошептал Мамору.

— Просто не надо… — голос был сдавленным. — Не говори со мной, — он мог потерять снова хватку на джийе. Он с трудом отвернулся от Квана и стеклянной кабины. — Я буду медитировать.

Он мог думать только о таком.

Усталость помогла. Мамору часто медитировал лучше, когда устал, почти спал, когда весь мир пропадал, кроме воды вокруг него. Мамору сосредоточился, и Кван пропал. Самолет и пилот исчезли. Камень пропал. Осталась только чистая вода, ясная, как дневной свет, чистая, как отполированная сталь. Глубоко в трансе, Мамору мог ощущать силуэт горы, покрытый каплями воды.

Он следовал за туманом и каплями, нежно спускался, пока не ощутил рябь воды — озера Кумоно. Его вес помог Мамору дышать медленно, мышцы расслабились. Он опустился в объятия озера и лежал там долго, вода кружилась. Когда пришло время, и притяжение потянуло его к самому большому ручью, текущему из озера, он скользнул туда.

Ручей принес его вниз по горе, по траве в росе к западной деревне, пока не коснулся пальцами камней возле храма, став множеством ручьев, и все текли, пока не встречались с соленым весом океана — первобытной силой, которая родила Кайген, дала жизнь. Тут даже быстрые горные ручьи становились частью вечности. Это было правдой, которая не умирала. Он был дома.

В глубинах он ощутил, как поднялась луна. Зеркало Нами манило, и он тоже поднялся, и рыбацкие лодки поднялись. Пруды наполнились до берегов, серебряные, как чешуя дракона, под полной луной, маленькие зеркала, отвечающие ей.

Он открыл глаза, зная, что увидит — зеркало Нами высоко в небе, сияющее чистым светом, который пронизывал миры прошлого и настоящего. Выдохнув, он стал Мамору снова, но был больше. Целее.

— Пруды полные, — сказал он без эмоций. — Пора.

— Что? — Кван стал вставать с места, где он дремал на самолете. — Что пора?

Мамору кивнул на небо.

— Это весь свет луны. Не переживай. Нам недалеко идти.

— Куда идти? — буркнул сонно Кван.

— Озеро Кумоно. Оно в десяти баундах ниже.

— Уверен? — спросил Кван. — Десять баундов — долгий путь, чтобы ощущать четко.

Все еще ощущая воду вокруг себя, Мамору невольно улыбнулся.

— Не для меня.

— Ладно. Но, клянусь Ньяарэ, если внизу больше камней, и мы прыгнем, мой призрак будет мучить тебя до конца Лааксары.

— Мы не будем прыгать, — Мамору не признался, но не думал, что ему хватит нерва для падения о тьме, даже если он четко ощущал воду внизу. — Ты будешь на моей спине, а я спущусь.

— Вряд ли я удержусь одной рукой.

— Хорошо, что у нас есть веревка.

Мамору еще не пытался двигаться по склону, но его мать говорила, что было просто двигаться с помощью льда, если джийя была сильной, и ее верно направляли физическими движениями. Как домохозяйка, как Каа-чан, знала, как лазать по стенам, Мамору не понимал, но она была права. Вспомнив ее указания, он создал диск воды вокруг каждой ладони и превратил воду в лед, приморозил ладони к камню. Чтобы спуститься, нужно было растопить лед под одной ладонью достаточно, чтобы подвинуть ее, приморозить и повторить процесс с другой рукой.

Слабый джиджака рисковал бы тем, что лед отломился бы от плоской поверхности, но джийя Мамору была достаточно сильной, чтобы закрепить его на горе, даже с нервным Кваном, привязанным к его спине. Ладонь за ладонью, он опускал себя и товарища по склону горы.

Туман сгущался вблизи озера, тянулся от поверхности воды, обвивал их и скрывал свет луны. Видимость ухудшалась, пока они спускались, и Мамору полагался на свою джийю, чтобы найти путь к воде.

— Ладно, что теперь? — спросил Кван, ощутив озеро под ними. — Я не знаю, смогу ли далеко плыть с одной рукой.

— И не нужно будет, — Мамору уже замораживал воду озера под ними, создавая широкую форму.

Когда он опустил их в озеро, их ноги коснулись дна лодки из крепкого льда.

— О, — удивленно сказал Кван и одобрительно посмотрел на лодку. — Молодец, Мацуда-сан. Я бы делал такую хорошую лодку целый гбаати.

— Садись, — Мамору опустился на колени. Лодка не была с идеальным балансом, она могла перевернуться, если кто-то из них будет двигаться слишком много.

— Ладно, — Кван робко устроил поврежденное тело, сев напротив Мамору. — Помочь тебе…

— Нет, — сказал Мамору и взмахом руки направил лодку. Она быстро рассекала поверхность озера. — Ты не знаешь, куда мы плывем.

Люди шептали, что озаренный луной туман на озере был призраками из следующего мира, шагающими серебряной поступью по поверхности воды. Мамору не боялся их. Люди, которые жили и умерли тут в прошлом, были Мацуда и Юкино. Они были семьей.

Этой ночью впервые они казались чужаками.

Он впервые посмотрел на завитки прошлого, гадая, чем они были. Это были предки, которых он всегда представлял, или что-то другое? Они вели сражения, о которых забыл мир? Их кровь запятнала эти воды, а потом была унесена в море? Если так, им точно не нравилось, что живые так легко смыли память об их жертве, как кровь стерлась с берега.

Монахи Рюхон говорили, что духи оставались привязанными к Королевству Дюны не по своей воле, пойманные горечью, сожалением или просто обидой. Гнев серебряными щупальцами окружал Мамору? Они презирали его за его неведение? Они были оскорблены, что он не знал об их жертве? Или их злили его предательские мысли?

Может, Кван как-то обманул его. Лжец заставил его сомневаться в семье, империи и всем, чему его научили. Теперь его уязвленные предки вышли, кипя, из Лааксары, чтобы утащить его. Тени колебались в тумане, Мамору прижался ближе к Квану.

— Что такое? — спросил другой мальчик, не замечая потустороннее присутствие.

— Ничего, — Мамору поднял ладонь, рассеивая туман перед лодкой, отгоняя призрачные лица, ждущие во тьме впереди. — Ничего.

Мамору смог сохранить спокойствие на озере, но выдохнул с облегчением, когда лодка стукнулась об берег, и они сошли на землю. Его плечи напряглись, Мамору понял, что боялся оглянуться на озеро.

— Ты точно в порядке? — спросил Кван, глядя на лицо Мамору в тусклом свете.

— Конечно, я в порядке, — сказал Мамору, стараясь звучать холодно. — Это ты с переломом. Идем, — он сжал здоровую руку Квана обеими ладонями. — Будь близко. Я знаю путь, но он неровный. Я не хочу, чтобы ты упал и сломал больше костей.

Это было логичным оправданием, но в этот момент Мамору нужно было держаться за что-то живое.

ГЛАВА 5: ЗАКАЛКА

Мамору не знал путь вокруг этой части горы, как было со ступенями, но он намеренно направил их лодку к берегу, где ручей тянулся из озера Кумоно. Он знал, что если они пойдут вдоль воды, не падая, это приведет их к помощи. Квакали лягушки, капли росы задевали их лодыжки, пока они брели в траве вдоль ручья. Светлячки вдоль берега не помогали озарить путь, но капли росы и текущая вода помогали Мамору искать путь без зрения.

— Далеко еще? — спросил Кван, и Мамору слышал усталость в его голосе.

— Мы почти там. Смотри, — он указал на гору, где оранжевое сияние появилось над каменной грядой.

— Что это?

— Огонь печи, — сказал Мамору, позволяя себе улыбнуться. — Мы дошли до деревни нуму.

— Деревня нуму. Тут живут кузнецы мечей.

— Туда ты меня ведешь? — сказал Кван, его глаза были широкими и испуганными в свете огня.

— Они — умелые целители, — сказал Мамору. — Лучшие в это время ночи. Они будут знать, что делать с твоей рукой.

На карте Кайгена народ горы Такаюби был собран в одну деревню Такаюби, но на самом деле на горе были четыре деревни, каждую населяли разные типы людей.

Нижнее из поселений было рыбацкой деревней у основания горы, где родилась тетя Сецуко. На середине горы среди хвойных лесов стояла западная деревня, где были семьи коро, переехавшие в Такаюби за годы, надеясь на тренировки с великими Мацуда и Юкино.

Деревня Мамору была высоко на горе, почти у облаков. Старая деревня была причиной, по которой существовали другие, дом Мацуда и Юкино правил этой горой тысячу лет. Деревня нуму была недалеко от старой деревни, устроилась среди камней, сияя даже в самые холодные ночи.

Кван все еще смотрел на огонь, словно он мог прыгнуть и укусить его, но деревня нуму была как второй дом для Мамору. Отец посылал его сюда на несколько месяцев каждый год, чтобы учиться у кузнецов меча Котецу. Во всем Кайгене считалось нетипичным — даже немыслимым — для коро учиться искусству нуму, но Мацуда имели особые отношения с их соседями Котецу.

В эти дни общество нуму Такаюби было не деревней, а скоплением домов у ручья Кумоно. Мамору повел Квана по главной тропе к свету огня, их встретили звук молотов, звенящий, как колокола, выбивающий нечисть из металла. Пока гора спала, кузнецы работали в прохладе ночи, когда жар печей было проще терпеть.

— Я не думал, что такие деревни нуму вообще существовали, — сказал Кван, воздух теплел вокруг них. — Разве машины не делают сейчас работу за них?

— Если бы были машины, способные улучшить их работу, это они и использовали бы, — сказал Мамору. — Семья Котецу — лучшие кузнецы мечей в мире.

— Если их мечи лучшие в мире, почему они еще тут? — спросил с вызовом Кван. — Почему они не получают работу, вооружая воинов Кайгена?

— Некоторые получают, — сказал Мамору. Во время его деда деревня Котецу была вдвое больше. — Многие кузнецы Такаюби переехали на север в города, чтобы работать, но лучшие остались тут.

— И они этим зарабатывают на жизнь? — поразился Кван. — Сколько мечей можно сделать за месяц работы у печи?

— Три, — сказал Мамору, — когда они спешат.

— Что? — сказал Кван. — Всего три? И они делают только это? Кто это спонсирует?

— Мы, — сказал Мамору. — Они все еще тут, потому что военные не могут их позволить. А мы платим им достойно.

Если честно, семья Мацуда сейчас не могла отплатить Котецу по достоинству. Последние два месяца учебы Мамору у кузнецов были не только тренировкой, но и оплатой за последний заказ семьи Мацуда.

— Любой из этих мечей может стоить как дом, — семья Юкино продала один из старых замков, чтобы оплатить последние несколько заказанных мечей.

Когда Мамору и Кван дошли до широкой вытоптанной тропы, пересекающей деревню. Пока гора спала в прохладном свете луны, поселение нуму было живым, сияло желтыми огнями. Огонь тут никогда не угасал. В любое время ночи кто-то работал.

Кван медлил, и Мамору пришлось его уговаривать пройти по главной тропе. Его реакция была обычной. Многие коро боялись огненного царства нуму, но Мамору ходил тут достаточно раз, чтобы уже не бояться жара.

Но он ощутил волну покалывающего стыда, охватившую его, как огонь. За все месяцы тренировки он не смог направить искусство стали в лед. Звук молотков усилился, каждый удар напоминал Мамору его попытки создать клинок, его изъяны.

Они зашли не так далеко, когда Мамору заметил фигуру в свете огня — сын главного кузнеца, несущий охапку хвороста.

— Ацуши! — позвал Мамору друга.

Нуму замер, поднял голову и улыбнулся.

— Мамо… Мацуда-доно! — исправился он, вспомнив о манерах.

Когда они были детьми, они звали друг друга по имени, но теперь они были юношами, и Ацуши нужно было обращаться к сыну дома покровителей с должным уважением. Он теребил груз мгновение, а потом опустил хворост на землю и низко поклонился.

— Приветствую… прости, мы тебя не ждали, — он взглянул на Мамору. — Ч-что ты тут делаешь?

— Прости, что беспокою тебя и твою семью, — сказал Мамору. — Тут такое дело…

— Ты ранен! — воскликнул Ацуши, увидев кровь на костяшках Мамору.

— Я в порядке, — быстро сказал Мамору, — но моему однокласснику нужно исцеление. Прости, что прошу…

— Я немедленно позову отца, — Ацуши убежал к дому раньше, чем Мамору смог отблагодарить его, забыв на земле хворост.

— Кто это был? — спросил Кван.

— Котецу Ацуши — сын главного кузнеца, — Мамору склонился и собрал хворост, который Ацуши выронил. — Я учился с ним с нашей юности.

— Ты… что?

Мамору не успел объяснить, женщина выглянула из дома и крикнула:

— Мамору-доно, глупый мальчик, брось это!

— Это не проблема, Котецу-сан, — сказал Мамору. — Я могу…

— Не глупи! — воскликнула жена кузнеца. — Мой сын это заберет. Заходите с другом.

— А это кто был? — спросил Кван, когда Мамору ослушался женщину и донес до крыльца охапку хвороста.

— Мама Ацуши, — Мамору опустил хворост. — Котецу Тамами.

— Она тоже кузнец?

— Нет, нет, — Мамору рассмеялся. Женщины не трогали мечи и не ковали их. — Она делает украшения для волос.

Когда Мамору и Кван вошли в дом, Тамами была у плиты, а пожилая мать ее мужа, Чизуэ, дремала в кресле неподалеку. Маленьких Хотару, Наоко и Киоко, чьи крики и смех обычно встречали Мамору, не было видно, наверное, они были в кровати.

Улицы и строения деревни нуму со стороны казались грязными, но внутри скромный дом Котецу был всегда безупречным. Мамору только закончил представлять Квана Котецу Тамами и благодарить ее, когда кузнец прошёл в заднюю дверь, вытирая о тряпку руки в саже.

Котецу Каташи был горой. Его руки были в твердых мышцах, а плечи заполняли дверной проем. Он выглядел грозно, когда взмахивал молотком, глаза были яростными от сосредоточенности. Но вдали от печи он был с теплым голосом и мягкой улыбкой, которая могла успокоить даже тревожных людей. Эта улыбка встретила Мамору сейчас, широкая и яркая за пятнами сажи.

— Котецу Кама, добрый вечер, — поприветствовал Мамору своего учителя. — Мне так жаль! Я не хотел прерывать вашу работу.

— Ах, ничего, маленький Мацуда, — отмахнулся Котецу. — Ацуши-кун может немного приглядеть за огнем. Я умоюсь и осмотрю твоего друга. А пока устраивайтесь на кухне. Моя жена подаст чай и еду через минуту.

— Котецу Кама, прошу, это не обязательно, — возразил Мамору. — Мы не хотим мешать…

— Чушь, Мамору-доно. Ты не мешаешь. Это твой дом, не только наш.

— Нам не нужна еда…

— И что я скажу Мацуде Такеру-доно? Что я отослал его раненого сына с пустым желудком? Ты останешься на ужин, — решительно сказал Котецу, заткнув Мамору.

— Спасибо, Котецу Кама, — сказал он с поклоном.

Кван тоже поклонился и шепнул:

— Спасибо.

Когда кузнец ушел, Кван удивленно повернулся к Мамору.

— Ты зовешь его Кама? — тихо сказал он. Мамору мог понять его смятение, обычно так слуги или ученики обращались к хозяину. Так кайгенский коро не обращался к нуму в саже. — Я думал, ты был из высокого дома воинов.

— Так и есть, — сказал Мамору. — Потому я уважаю его.

— Я не… что это значит? — шепнул Кван, следуя за Мамору на кухню Котецу.

— У моей семьи особые отношения с Котецу. Ты не поймешь…

— Конечно, мальчик не понимает, — проскрипел нетерпеливый голос, и Мамору вздрогнул и понял, что это была мать Котецу. Он не знал, что морщинистая старушка проснулась. — Как он может понять? Он чужеземец, — сутулая женщина склонилась, щуря мутные глаза. — Я уже не вижу, но знаю каждую искру ньямы на этой горе. И ты, мальчик, тут не родился. Ты прибыл из далекого места, да?

Кван мог лишь глазеть, раскрыв рот, на старую нуму.

— Что не так, мальчик? — рявкнула мать Котецу. — Я думала, у тебя сломана рука, а не язык.

— П-простите, нумуба, — пролепетал Кван.

— Нумуба? — бабуля Котецу рассмеялась от обращения Яммы. — Он говорит так, будто он издалека. Мацуда-кун, — глаза женщины не двигались, но она тепло склонила голову в сторону Мацуды. — Горожанин, как он, не может понять наши обычаи, как бы ты ни пытался объяснить. Мы для него — диковинка. Миф. Глупая фантазия из далекого прошлого.

— Я не говорил…

— Прошу, присядь, Кван-сан, — тепло сказала Тамами. — Мамору-доно, и ты тоже. Выпей чаю.

Она налила им горячий чай и поспешила поставить еду на стол. Мамору втянул немного воды из воздуха и пытался не кривиться, чистя ею ладони. Костяшки все еще кровоточили, хоть он покрыл их корками. Вода жгла. Он ощущал на себе взгляд Квана, пока он возвращал воду в воздух, и старался смотреть вниз.

— Наш коро обеспокоен, — буркнула бабуля Котецу, казалось, себе. — Его джийя кипит и топит его.

Мамору сделал вид, что не слышал, и сделал глоток чая. Горечь должна была взбодрить его, но вместо этого жар проник в кости, топил его, как лед над огнем.

— Теперь, — сказал Котецу-сан, выйдя из комнаты. — Простите, забыл представиться, — он повернулся к Квану с поклоном. — Я — нуму Котецу Каташи.

— Я — Кван Чоль-хи, — Кван поспешил встать и поклониться. — Рад знакомству…

— Присядь, — Котецу рассмеялся, опустил ладонь на плечо Квана, чтобы опустить его. — Ты выглядишь плохо. Не нужно напрягаться. Давай осмотрим твою руку.

— У него еще и нога ранена, — сказал Мамору. — Я пытался сделать корку, но…

— Тише, Мацуда-кун, — сказала хрипло бабуля Котецу. — Пусть нуму делает свою работу.

— Да, мэм. Простите.

— Вот, — Тамами наполнила миску рисом и протянула Мамору. — Поешь.

— Спасибо, — Мамору тянулся за миской, но свет упал на его ладони. Женщина заметила его окровавленные костяшки и лицо, не скрыла тревоги.

— Мамору-доно… что вы с твоим одноклассником делали?

— Я… — начал Мамору, но не успел закончить, бабуля Котецу перебила, с упреком цокнув языком.

— Оставь дела коро им, — сказала она невестке. — Если парни немного в крови, это их дело, не наше.

— Конечно, — сказала робко Тамами, но тревога не покинула ее лицо. — Простите.

— И… — Мамору быстро искал другую тему разговора. — Малыши в порядке? — он кивнул на комнату вдаль, где, скорее всего, спали младшие дети Котецу.

— Да, — сказала Тамами с улыбкой. — Тебе придется прийти как-то позже, когда они не будут спать. Они всегда рады тебя видеть.

Котецу Кама на другом конце комнаты стал накладывать шину на руку Квана.

— Расслабься, — прогудел кузнец. — Я знаю, что горожанин, как ты, наверное, привык к ярко освещенным больницам с оборудованием, но тебе нечего бояться. Я знаю, что делаю.

Кван сглотнул и кивнул.

— Как мальчик, как ты, оказался в нашей деревушке?

— Мой отец работает на… ай! — Кван скривился. — Простите. Мой отец работает на Геомиджул.

— Геомиджул. Это компания, которая занимается технологиями инфо-ком.

— Так он — путешествующий торговец электроникой?

— Не совсем. Его работа — устанавливать нужную инфраструктуру для приборов инфо-ком. Думаю, кто-то в этом районе согласился оплатить установку башен-спутников тут, так что у вас будет лучше связь на инфо-комах. Он тут, чтобы проследить за этим.

— Твой отец знает, что тут почти ни у кого нет инфо-кома? — спросил Котецу.

— Компания надеется, что они будут лучше продаваться, когда заработают башни. Их цель — установить достаточно башен за три года, чтобы связь инфо-комов была доступна в любом месте в Кайгене. Я знаю, что мой папа говорил о том, что попросит местных мастеров о помощи. Он еще не успел многого сделать, но, наверное, придет сюда в поисках работников. Уверен, создание больших металлических башен — не ваша специальность, так что, если вы не хотите это делать, я ему передам…

— Наоборот. Звучит чудесно. Я отправлю своего сына, Ацуши.

— Что? Правда?

— О, да. Юный нуму должен всегда учиться новым технологиям. Для старика, как я, это тяжело, но для растущего разума это важно. Юный Мамору-доно и сам неплохой мастер металла, — Котецу улыбнулся Мамору. — Если его отец позволит, он тоже мог бы вам помочь.

— Да, — Кван в смятении перевел взгляд с Мамору на Котецу Кама. — Мацуда-сан говорит, что он… ваш ученик?

— Знаю, это кажется странным, — сказал Котецу, — но эта традиция была еще до современного кайгенского общества.

— Но… почему? Я не понимаю.

— Это долгая история. Прошу, замри, Кван-сан.

Бабуля Котецу со скрипом склонилась ближе.

— Тысячу лет назад, — начала она, — задолго до того, как металл превратили в провода и спутники, самый желанный металл в Кайгене делала маленькая семья кузнецов, живущая тут, в Такаюби. Их навыки в ковке орудия и оружия дали им имя Котецу, что означает «сталь» на диалекте Широджима. Хотя законы кафо и камая еще не пришли в Кайген, эта семья кузнецов развила близкие отношения покровительства с благородным домом Мацуда — глубокая связь крови и стали, которая обеспечивала кузнецам Котецу всегда защиту, а Мацуда всегда получали лучшие мечи. Мацуда были мастерами создания клинков и копий изо льда. Раннее оружие изо льда было грубым, и им помогал боевой стиль. На дальнем расстоянии они бились льдом, а сталь, выкованная Котецу, помогала биться вблизи. Так они завоевали этот полуостров и почти всю западную Широджиму.

Кван смотрел на бабулю Котецу в смятении, но был заинтригован и не перебивал. Мамору было странно слышать историю, которую он слышал много раз, в переводе на кайгенгуа.

— На пике правления семьи Мацуда первые миссионеры Фаллеи прибыли на эти берега большими группами. Некоторые были с континента, некоторые — из Дисы, были даже те, кто прибыл из далекой империи Ямма. Эти певцы-миссионеры принесли с собой новые технологии и взгляды на мир. Многие в Широджиме приняли новую религию, с готовностью включили ее в свои жизни, даже ближайший сосед Мацуды, дом Юкино. Но глава Мацуда тогда открыто отказал Фаллея, даже послал своих людей казнить миссионеров и обращенных на улицах. В ответ армия Фаллеи, которую вел лорд Юкино Изуми, устроила осаду замка Мацуда и сравняла его с землей. Мацуда, которые не умерли в бою, сгорели в пожаре… все, кроме одного. Младший сын лорда, Мацуда Такеру, в честь которого назван отец этого мальчика, — она кивнула на Мамору. — Огонь поднялся вокруг комнаты, где он спал, но его мать окружила его водой и льдом. Огонь поглотил дерево, плоть и кости вокруг них, но ее любовь защитила его. Когда солнце взошло на следующий день, женщина была мертва, сдалась жару и дыму, но в ее руках выжил маленький Такеру.

Мамору застыл, зудящие ладони лежали на коленях. Он слышал историю о Мацуде Такеру дюжину раз. Когда он был маленьким, разрушение замка Мацуда доводило его до слез. Теперь он смотрел на окровавленные костяшки и гадал, была ли история правдой. Он еще никогда не ощущал себя таким пустым.

— Армия Юкино Изуми постаралась убить всех коро в замке и домах вокруг, — продолжила бабуля Котецу, — но семью кузнецов Котецу пощадили из-за их ценных печей. Было грехом у Фаллеи жестоко обходиться с ремесленником.

Кван кивнул. Он жил в Ямме и понимал это.

— Мужчина Котецу по имени Кензо пробрался сквозь пепел, когда дым рассеялся. Кензо нашел юного Такеру в рунах и помог ему встать. К тому времени Юкино Изуми назвал себя правителем региона, и Кензо знал, что, если мальчика обнаружат, его убьют. Он взял Такеру в свой дом, растил коро как своего сына. И этот добрый поступок изменил судьбу семьи Мацуда, семьи Котецу и всей Широджимы. Прячась под ложным именем, юный Такеру вырос в доме Котецу Кензо, стал подростком. Правил Юкино Изуми. Пока рос, Такеру проявил себя как гений. Несмотря на то, что случилось с его семьей, он смог слушать фин миссионера и научиться ценностям Фаллеи. Несмотря на его кровь вина, он встал у печи, как прирожденный нуму, создавал отличные мечи, поразительно красивые. Несмотря на его навыки кузнеца, он знал, что его долгом было отомстить за семью и продолжить род Мацуда. Юноша под прикрытием отправился тренироваться с мечниками джийя кланов Амено и Гинкава, дальше на север. Никто не знает, куда он ушел тогда, кто его учил, хотя многие дома коро после этого хотели приписать подвиг себе. Но это история его возвращения, годы спустя, когда он стал легендой…

Котецу Чизуэ утихла, кивая.

— И… — сказал Кван через миг. — Что случилось?

— О, хочешь, чтобы я продолжила? — обрадовалась бабуля Котецу. — Я думала, тебе надоела глупая история странной старушки.

— Нет, пожалуйста, — пылко сказал Кван. — Продолжайте.

— Хорошо, городской мальчик, — она рассмеялась. — Вернувшись, Такеру прошел во врата города без оружия, только с мешком на спине. В городе он всем сообщил: «Я — Мацуда Такеру, лорд Такаюби. Я тут, чтобы вернуть дом своей семьи». Услышав это, стражи схватили его и отвели к лорду Юкино Изуми. В зале Юкино Такеру впервые увидел убийцу своей семьи и повторил вызов. Юкино Изуми не был впечатлен.

«Ты зовешь себя Такеру, наследником дома Мацуда, — сказал он, — но я знаю, что все Мацуда были убиты годы назад. Значит, ты — лжец и предатель. Я не обязан принимать твой вызов. Ты будешь казнен».

«Тогда я предлагаю компромисс, — сказал Такеру. — Я сражусь с вами без оружия».

«Без оружия! — Юкино рассмеялся. — Ты считаешь, что можешь убить меня без меча?».

«Да», — спокойно сказал Такеру.

«Если ты так уверен в своих навыках, — сказал Юкино, — почему не убил меня сразу?».

Такеру огляделся и ответил:

«Ваши стражи — сыновья этой горы, как я. Я не хотел бы им вредить».

Юкино был заинтригован, согласился на дуэль, назначил время и отпустил Такеру. Когда его люди задали вопросы, лорд сказал: «Он убежит или ступит в круг со мной и умрет. В любом случае, мы избавимся от него».

Услышав о возвращении Такеру и вызове, Котецу Кензо поспешил к приемному сыну и умолял его не участвовать в сражении.

«Я бросил вызов, — сказал Такеру. — Как мужчина и коро, я не могу отступить».

«Юкино Изуми — один из лучших мечников в регионе, — предупредил Кензо в отчаянии. — У него мой меч, лучший из моих творений. Как ты защитишь себя без оружия?».

Такеру только улыбнулся. «Ты дал Юкино-доно великий меч, но оружие, которое ты дал мне, лучше металла. Ты дал мне знание клинка», — с этим юный Мацуда обнял наставника и приемного отца, пообещал вернуться к нему после боя.

Юкино Изуми появился на следующий день с мечом, выкованным для него Котецу Кензо, лучшим оружием этого времени, его острый край рассекал пятерых одним ударом. Юкино встретил Мацуду в центре главной площади на глазах всего Такаюби…

Кван склонился, глаза были огромными.

— Юкино вытащил великий меч, и бой был завершен.

— Что? — сказал Кван.

— Одним ударом джийя Мацуды Такеру рассекла меч и тело Юкино. Узурпатор умер раньше, чем упал на землю, первая жертва Шепчущего клинка.

— Что? Но… как? — Кван перевел взгляд с Мамору на семью нуму. — Лед не может резать металл. Это научно невозможно. Даже при температуре ниже нуля и под большим давлением лед не может стать таким плотным, как сталь. Военные пробовали это в лабораториях. Лед не может рассечь металл. Не может.

— Может, — спокойно сказала бабуля Котецу, — и делал это много раз с тех пор, как Мацуда Такеру создал технику.

Ни Кван, ни Котецу не знали, что сила Шепчущего Клинка была не только в плотности. Рассекающая сила была результатом точности мастера. Мечник должен был идеально управлять своей джийей, чтобы создать край в одну молекулу, которая рассекала любую субстанцию, несмотря на ее плотность. Техника была навыком человека и сосредоточенностью, которые нельзя было повторить в лаборатории.

— Хочешь верь, хочешь — нет, — сказала бабуля Котецу, — но ты был на месте несколько сиирану.

— Что? — Кван опустил взгляд и понял, что Котецу Кама промыл и перевязал все его раны. — О, — он издал смешок, и бабуля Котецу ответила беззубой улыбкой.

— Как видишь, у старушки есть приемы.

— Теперь поешь, — сказала жена Котецу, поманив Квана к столу.

— Но что случилось потом? — спросил Кван, присоединившись к Мамору за потрепанным обеденным столом. — Когда Мацуда Такеру рассек Юкино Изуми пополам? Он стоял посреди площади над мертвым телом правящего лорда, да? Что было потом?

— Говорят, лучший мечник может победить одним ударом, — сказала бабуля Котецу. — Мацуда Такеру победил за один удар, и, увидев его силу, никто не посмел бросить ему вызов. Вперед шагнул только сын Юкино Изуми, Хаясэ, двенадцати лет. Осиротевший Юкино сказал Такеру: «Я не буду биться с тобой за контроль над Такаюби, но я не позволю тебе казнить фин деревни или уничтожить храмы Фаллея».

Такеру с любопытством спросил: «А если я прикажу убрать Фаллею из этого региона?».

«Я брошу тебе вызов», — сказал Юкино Хаясэ без колебаний.

Такеру тронула храбрость мальчика, и он мудро не повторил ошибок отца. Несмотря на его силу, он не хотел править страхом.

«Я — кровь богов, — сказал он собравшейся толпе, — как все вы тут. Луна и океан не боятся перемен».

Он послушался просьбы Хаясэ, оставил храмы Фаллея, добавил закон Фаллеи в свое правление и со временем сам стал верным фаллекой. При новых законах он назвал Котецу — нуму для семьи Мацуда, связав их два дома верностью и взаимной поддержкой на все времена.

— И Юкино, — сказал Кван. — Он просто дал ему жить?

— Не только это, он дал ему вернуться в замок Юкино и жить там. Он женился на старшей дочери Юкино Изуми, Мицуки, чтобы укрепить мир между их домами. Твой мастер меча, Юкино Дай, потомок Юкино Хаясэ, как Мацуда Мамору и его семья — потомки Мацуды Такеру. Их две семьи сосуществовали в этом регионе тысячу лет, с напряжением, но не без уважения. Наши предки — Мацуда, Юкино и Котецу — создали первый регион Рюхон Фаллея в Широджиме.

— Ого, — сказал Кван. — И Шепчущий Клинок передавался в роду Мацуды Такеру все это время?

Бабуля Котецу кивнула.

— Такеру передал Шепчущий Клинок сыновьям, которые передали его своим сыновьям. С того времени мальчики семьи Мацуды всегда посылали ученика к кузнецам Котецу, надеясь, что их навык со сталью приведет к Шепчущему Клинку.

— Но… погодите, — сказал Кван. — Разве не странно под Фаллея, что коро, как Мацуда, учатся у нуму?

— Шепчущий Клинок — священная сила, объединившая Такаюби, — сказал Котецу Кама. — Ради сохранения техники рода Мацуда мы делаем это исключение. Без комбинации навыков нуму и коро технику не передать. Мацуда Такеру был гением, который возникает раз в тысячу лет. Те, кто могут повторить его технику, часто одни в поколении.

Кван повернулся к Мамору.

— Погоди, не все Мацуда могут использовать Шепчущий Клинок?

— Многие ею не овладевают, — сказал Котецу Кама, опередив Мамору, — хотя судьба всех Мацуда пытаться всю жизнь. Были слабые поколения в прошлом, когда люди боялись, что техника пропадёт из мира. Нам повезло, что в этом поколении будет хотя бы один Шепчущий Клинок, — он улыбнулся ученику, но Мамору не ответил на это. — Мы уверены.

Мамору часто тоже был уверен. Но не сейчас. Он ощущал себя сейчас хрупкой оболочкой, не способной ничего сделать, ничего удержать.

Луна и океан не боятся перемен.

— Так Мацуда Такеру, в итоге, принял идеалы убийцы его родителей? — тихо сказал Мамору.

Трое взрослых нуму смотрели на него удивленно.

— Ну… да, — сказал Котецу Кама. — Ты знаешь историю.

— Он был таким сильным, — пробормотал Мамору. — У него была кровь богов в венах, и он просто… впустил чужие идеи?

— Ему хватило ума увидеть, что Фаллея — это путь вперед, — сказал Котецу Кама, его низкий голос, обычно успокаивающий, бил по нервам Мамору. — Фаллея убила его семью, но и пощадила Котецу, от которых он зависел, и Рюхон Фаллея, которую он поддержал, сделала этот регион таким сильным.

— Но откуда он знал? — Мамору хмуро смотрел на свои костяшки. — Откуда была уверенность? — как можно быть уверенном в решении, которое определяло судьбы тысяч? Как?

— Ты в порядке, Мамору-доно? — мягко спросил нуму.

Мамору не был в порядке. Он снова кипел, джийю тревожил жар.

— Как он мог бросить все, что знал — наследие семьи — ради новой религии?

— Такеру рос, познавая обе религии. Он изучал их тщательно, как изучал клинок. Как лидер, он должен был принять решение, — Котецу сделал паузу. — Ты точно в порядке? Твоя джийя ощущается не очень…

— Котецу Кама, — Мамору резко поднял голову. — Расскажите мне об обсидиане Яммы.

— Что? — Котецу опешил.

— Твердый тип стекла Яммы, — сказал Мамору. — Кайгенские мастера знают, как его делать?

— Конечно, — сказал Котецу. — Нынче Кайген и Ямма многим обмениваются в товарах и культуре, многие кайгенцы работают со стеклом джонджо.

— Но не зилазенским стеклом?

— Конечно, нет, — Котецу рассмеялся. — Создание того материала — техника рода, как наша ковка и твой Шепчущий Клинок. Это тайны семьи Зилазен.

— О, — Мамору этого не понимал. — Так кайгенская армия не производила ничего из зилазенского стекла?

— Нет, — сказал Котецу, — хотя мой кузен рассказывал, что Империя закупала много пуль Яммы, так что, может…

— А что-то крупнее? — спросил Мамору. — Кайген получал машины из зилазенского стекла? Танки или самолеты?

— Не знаю, — сказал Котецу. — Зилазен вынуждает таджак управлять машинами, а не джиджак. Покупать такое снаряжение — чушь. И у Кайгена нет мастеров, способных создать зилазенское стекло. Думаю, кузнецу Кайгена нужно вступить в брак с сенкули Зилазена, чтобы узнать эти тайны. Но даже так их могут надежно оберегать. Может, этому можно учиться только крови Зилазен, так что… ребенок смешанного брака, возможно?

Тамами неодобрительно цокнула языком.

— Какой хороший теонит захочет портить так свой род?

— Не знаю, — Котецу пожал плечам. — Если бы мы смогли увидеть катану из зилазенского стекла, смешанная кровь того стоила бы.

— Такое было бы возможно? — спросил Кван, и Мамору не мог понять, был он взволнован или пытался увести разговор от самолётов.

— Я знаю, что мечи из зилазенского стекла делали в прошлом, — сказал Котецу.

— Они очень редкие, — сказал Котецу. — Их не больше сотни в мире.

Кван задал еще пару десятков вопросов о ковке мечей, жена Котецу решила, что мальчики наелись, и кузнец отвел Мамору и Квана к краю деревни и отправил их в путь. Мамору механически поклонился наставнику и пожелал ему доброй ночи.

Он и Кван пошли вверх по горе, он ожидал, что северянин скажет ему: «Я же говорил». Он готовился к этому, но Кван не насмехался. Он шел без слов у локтя Мамору по тропе к западной деревне.

Он сказал лишь:

— Ты будешь в порядке?

Голос Мамору не был сдавленным или кипящим. Он был пустым.

Они шли какое-то время в тишине. Квану уже не нужно было, чтобы Мамору его вел. Первый свет проник на небо, озаряя путь перед ними.

— Как твоя рука, Кван-сан?

— Чоль-хи.

— Зови меня Чоль-хи, — сказал Кван. — Мы упали вместе с горы. Можем уже звать друг друга по имени, да?

Мамору не посмотрел на другого мальчика.

— Если хочешь.

— Спасибо, что познакомил меня со своими друзьями-нуму, кстати. Они были хорошие.

— Рад, что они тебе понравились, — сказал Мамору, — но прости, что тебе пришлось сидеть на уроке истории.

— Ничего, — сказал Кван. — Мне нравится слушать. И ваша история довольно интересная.

«Если это история», — подумал Мамору. Если Хибики-сэнсей мог ошибаться о прошлом Такаюби, могла и бабуля Котецу. Могли все.

— Так, кхм… — Кван ощутил тяжесть ньямы Мамору, потому что сменил тему. — Круто то, что нуму Котецу говорил об оружии из зилазенского стекла, да? Я не знал, что Зилазен делали мечи!

— Как и я, — сказал Мамору. — Думаю, мастера мира делятся чем-то друг с другом, это не всегда касается коро.

— Думаешь, катана из зилазенского стекла была бы сильнее твоего магического Шепчущего Клинка?

— Я не могу сделать Шепчущий клинок, — сказал Мамору. — И вряд ли будет шанс проверить меч. Котецу Кама сказал, что в мире их меньше сотни.

Два мальчика расстались чуть дальше по тропе.

— Спокойной ночи, Чоль-хи-кун, — сказал Мамору, обращение легко слетело с его языка. Было странно, но Кван повернулся и улыбнулся ему утомленно, но с благодарностью и теплом, которые он не заслужил.

— Спокойной ночи, Мамору-кун.

Мамору не знал, что всю жизнь жил недалеко от меча из зилазенского стекла. Черный клинок был спрятан под половицами кухни Мацуда незадолго до его рождения и оставался там, нетронутый, с тех пор. Оружие было чуть больше традиционного вакидзаси, но оно видело больше сражений, чем любая катана в додзе Мацуда.

Конечно, Мамору не знал об этом.

Его мать не говорила о прошлом.

ГЛАВА 6: ПРОШЛОЕ

Цусано Мисаки выпрямилась, тяжело дыша. Она не дрожала. Нет. Скорее гудела.

— Мы это сделали! — она повернулась к фигуре в капюшоне дальше в переулке. Она еще никогда не ощущала себя такой живой. — Мы это сделали!

— Ты сделала, — Эллин Элден сдвинула капюшон, золотые волосы вырвались, ее зловеще светлые карие глаза разглядывали кровоточащих и бессознательных теонитов. — Я только их привела.

Литтиги держала нож перед собой, но он ей не требовался. Едва иллюзия опустилась, Мисаки ворвалась, повалила четырех мужчин раньше, чем они заметили тень в их рядах. Эллин не была брезгливой, но хмурилась, глядя на работу Мисаки.

— Прости за это, — сказала она. — Я не должна была мерцать, — Эллин часто делала так, говорила о своих иллюзиях, как о себе. — Просто… когда они вытащили мачете, я потеряла фокус. Прости, что тебе пришлось вступиться.

— Ничего, — лицо Мисаки озаряла довольная улыбка.

— Мы могли бы задержать их тут, не раня, — Эллин нахмурилась сильнее. — Если бы я удержала себя в руках…

Грохот разнесся эхом с улицы за переулком, девушки посмотрели на небо. Пока еще не сигнал Жар-птица. Робин еще бился.

— Я пойду, — Мисаки перешагнула ближайшего мужчину без сознания, направляясь к улице, но Эллин поймала ее за руку. — Что? — спросила Мисаки. Слабые ладони Эллин не могли сильно надавить, но напряжение в ее хватке намекнуло, что она хотела удержать.

— А если эти мужчины умрут от потери крови раньше, чем прибудет помощь?

— О, — Мисаки посмотрела на своих жертв, валяющихся на грязном асфальте. — Уверена, они не… — она утихла, уловила свободно текущую кровь и неохотно признала, что Эллин была права. Некоторые ее порезы оказались глубже, чем она намеревалась. Почему тела людей были такими мягкими? Разве таджаки не должны быть крепче? Может, малузианский контрабандисты были слабее из-за смешанной крови. — Ладно, — Мисаки вырвалась из хватки Эллин. — Я сделаю так, чтобы они не умерли.

— Я пойду в бой, — сказала Эллин. — Уверена, ты скоро присоединишься.

— Если я не попаду туда первой.

— Ха, — убрав нож в ножны, Эллин скрыла белым капюшоном волосы и выбежала из переулка.

Мисаки было все равно, жили ли эти бойцы, но Робин расстроился бы, если бы узнал, что кто-то умер во время его миссии, и разобрался бы с каждым таджакой. Она обработала даже мелкие порезы, сгустив кровь, текущую из них. У двоих кровь текла из головы, где Мисаки ударила кулаками, усиленными льдом. Третьего она ранила сильно, рассекла руку почти до кости. Потребуется операция.

Она работала с мелкими ранами последнего, когда он пошевелился и застонал. Ее ладонь потянулась к кинжалу, но малузианец был оглушен и не мог стать угрозой. И она ударила хорошо по его голени. Он не будет ходить — тем более, биться — в ближайшее время. Он моргнул, но не увидел ее лицо. Коли продумал их наряды для сражения, даже с опущенным капюшоном, открывающим ее волосы, темная маска на лице Мисаки скрывала ее черты.

— Ч-что… — мужчина начал говорить, но умолк, кривясь, попытавшись пошевелить раненой ногой.

— Тебе очень повезло.

— Почему? — спросил он, все еще отчасти в сознании.

— Жар-птица не хочет, чтобы ты умирал.

— Жарь… птицу? — прошептал он. Явно еще не в сознании.

— Жар-птица, — напряженно повторила Мисаки. — Если хочешь жить в этой части Ливингстона, запомни имя.

Закончив с ногой мужчины, Мисаки встала и поискала нож, брошенный в бою. Она ощущала себя без равновесия, когда только один кинжал-кумбия был на ее бедре, но она не могла найти другой. Может, один из мужчин упал на него?

— Ты… — мужчина снова пошевелился, пытаясь встать.

— Оставайся там, — резко приказала Мисаки. — Твой идиот-наниматель привел тебя на территорию Пантеры. Выползешь на открытое пространство, получишь стрелу в шею. Лежи тут тихо, и Жар-птица обеспечит заботу о тебе. На твоем месте я сыграла бы мертвого.

— Сыграть мёртвого?

— Да. И не бери работу у Яотла Техки снова.

Решив, что нож не найти, Мисаки подняла капюшон и поспешила к настоящему бою, пересекая улицу и следующий переулок. Она потратила достаточно времени на бесполезных подельников Техки, когда Робин и Эллин могли нуждаться в ней.

Бездомные адины удивленно завопили, когда она помчалась к ним. Неудобно. Они заполнили переулок, будет долго обходить их. Вместо этого она побежала к ним, повернула в последний миг и взбежала по бетонной стене. На пятом шаге вверх она оттолкнулась обеими ногами. Молекулы воды полетели к ее ладоням и ступням. Она врезалась в стену напротив, формируя лед, и застряла там.

Адины восклицали в шоке. Наверное, они редко видели иностранку, прилипшую к стене, как ящерица. Они потрясенно глазели, Мисаки карабкалась. Она держала воду у ладоней и носков, топила ее каждый раз, когда нужно было поднять ладонь или ступню, а потом замораживала ее на здании.

Она была все еще медленнее, чем хотела быть, с новой техникой карабканья, но как только она нашла ритм — правая нога, правая ладонь, левая нога, левая ладонь — она вскоре добралась до вершины здания. Забравшись на плоскую бетонную крышу, Мисаки огляделась.

Высоко над трущобами Северного Конца ветер трепал ее капюшон и плащ вокруг нее. Дым в паре улиц отсюда раскрыл местоположение Робина, и там была Эллин, белое пятно, бегущее к действиям. Мисаки легко могла догнать. Человеческое биение сердца привлекло ее внимание, она повернулась и увидела адина с волосами цвета песка, появившегося на пороге крыши. У него был арбалет в руке, желтая сумка Пантеры на поясе.

— Шиматта, — выругалась он под нос на диалекте Широджимы.

— Ои! — сказал мужчина. — Что у тебя тут за дело? Это территория Пантеры!

Он поднял арбалет, но, как многие адины, был медленным. Мисаки выстрелила в него водой, превратила ее в лед ударом джийя.

Мужчина закричал, лед приморозил снаряд к арбалету, а оружие — к его ладони.

— Нарушитель! Нару…

Следующий ком воды попал в его рот, закрыв его льдом.

— Простите, — Мисаки подошла к адину и толкнула его к двери, игнорируя то, что он направил кулак в ее лицо.

Удар от взрослого адина был почти равен удару четырехлетнего ребенка — раздражал, но не вредил. Ее младшие братья били сильнее, чем этот мужчина, раньше, чем смогли говорить. Ушибив ужасно костяшки об скулу Мисаки, адин потянулся к мачете на поясе. Мисаки поймала его ладонь, не дав дотянуться до оружия.

— Прости, — повторила она, сжала рукоять мачете и вытащила из его жалкого подобия ножен. — Я одолжу это.

Отпрянуть от мужчины было облегчением, его немытый запах был страшнее костяшек, попавших по ее лицу. Она покрутила мачете и скривилась. Баланс был ужасен, но оружие было длиннее, чем ее кинжалы.

— Мы не проникли на вашу территорию, — сказала она адину, надеясь, что простой мужчина поймет ее с ее акцентом. — Мы уйдем, как только разберемся с вашими нарушителями-малузианцами.

Оставив потрясенного адина стоять, Мисаки подбежала к краю крыши и спрыгнула. Она не прыгала лучше всех, но смогла удвоить обычное расстояние, собрав лед под ногами и оттолкнувшись от него джийей. Ветер ревел вокруг нее в прекрасном моменте полета, бетон следующей крыши несся к ней.

Новая вода собралась под ногами Мисаки, стала снегом. Не так много, только чтобы убрать удар с колен и лодыжек при приземлении. Ударившись об крышу, она перекатилась, встала на ноги и побежала. Несколько прыжков с помощью джийи, смягчение приземлений снегом и лед, приклеивающий к стенам, и Мисаки поравнялась с Эллин.

— Вот и ты, Тень, — выдохнула литтиги, пока они бежали. — Вовремя.

Эллин заметно устала, но, учитывая, каким слабым был ее вид, Мисаки потрясало, что белая девушка могла бежать так же быстро, как она, на большое расстояние. Длинные ноги и решимость дополняли ее слабые мышцы, пока они неслись последнюю улицу к дыму.

Жар-птица останавливал мелкие преступления, если нужно было, но активно он охотился на убийц. Три контрабандиста-малузианца — Яотл Техка, Мекатл Силангве и Колонка Матаба — ограбили дома некоторых соперников из Абрии за последние несколько недель, убив при этом двух человек. Мужчины, с которыми Мисаки и Эллин столкнулись ранее, были наемниками Техки, иммигрантами-малузинцами, которым просто нужна была работа. Сами убийцы были впереди.

Мисаки и Эллин бежали к действию, миновали малузианца без сознания на бетоне среди разбитых бутылок и прочего мусора.

— Какой это был? — спросила Мисаки, оглянувшись на смятую фигуру.

— Силангве, — сказала Эллин, ее фотографическая память сразу же узнала лицо.

За углом бились три сердца, три пылающие точки в прохладном воздухе. Техка и Матаба, два серьезных противника, все еще бились.

— Готова, Тень? — выдохнула Эллин.

— Если готова ты.

Две девушки обогнули угол, и Колонка Матаба тут же повернулась к ним, ее длинная черная коса пролетела над ее плечом, ладони были полными огня. Робин за ней бился со знаменитым Яотлом Техкой, но Мисаки и Эллин пока не могли переживать за него.

Их тревогой была угроза огня Матабы — бело-голубого, а не оранжевого, куда горячее обычного огня таджаки, Мисаки не могла такой потушить. Ладонь Эллин дернулась к плащу Мисаки, и Мисаки поняла, что она глупо шагала к таджаке.

— Когда я скажу, — только Эллин могла звучать так спокойно перед огнем, который мог растопить плоть на ее костях. За ней Мисаки ощущала уставшую литтиги, сделавшую глубокий вдох, чтобы сосредоточиться. — Готовься… — Эллин оттянула Мисаки на шаг, пока Матаба шагала к ним, а потом прижала ладонь между лопатками Мисаки. — Иди!

Она толкнула.

Мисаки рванула вперед. При этом из нее вылетели шесть Мисаки, мерцающие иллюзии были в том же сине-черном плаще, двигались ловко. Копии Мисаки от Эллин устремились во все стороны, на миг Матаба растерялась, но таджака не была дурой. Она махнула рукой по широкой дуге, выпуская хлыст голубого огня, который прошел сквозь кольцо иллюзий.

Так можно было легко определить, какая девушка в черном капюшоне была настоящей. Мисаки пригнулась под огонь, выделила себя среди иллюзий, на которые жар не повлиял.

Иллюзии дали ей минуту, но ее отец всегда говорил, что великий боец использует даже каплю преимущества. Когда Матаба сосредоточилась на настоящей Мисаки, она уже подобралась близко к таджаке. Ощутив головокружительный жар ауры Матабы, Мисаки направила руку вверх. Мачете резал не так чисто, как катана, которая легко отсекла бы женщине руку, но оружие нанесло серьезный урон.

Матаба завизжала, огонь угас, раскаленная кровь полилась из ее руки. Обойдя взмах другой руки женщины, Мисаки направила кулак с ледяными костяшками в ее висок. Удар попал с силой, но тайя Матабы была такой горячей, что ослабила лед Мисаки, смягчая атаку. Высокая женщина пошатнулась, оглушенная, но в сознании.

Огонь ударил, задел ладонь Мисаки, заставив ее выронить мачете. Мисаки отпрянула, вытащила нож, держала короткое оружие перед собой в левой руке. Правая ладонь сжалась в кулак, ее жгло, но она отвела руку и формировала на костяшках новый лед.

Голубой огонь вспыхнул вокруг Матабы, создавая сильные волны жара, но Мисаки не боялась. Жар заставил ее кровь кипеть в волнении, будто воду. Ей нужно было открыть еще одну рану ножом, и тайя женщины снова дрогнет, а потом она ударит льдом. Это будет просто и приятно. Мисаки улыбалась, готовая биться, готовая…

Бетонная плита, такая большая, что Эллин едва могла ее держать, сломалась на несколько кусков об голову таджаки. Колонка Матаба пошатнулась в облаке пыли, падающей на ее волосы и плечи. Она сделала шаг… и рухнула на асфальт без сознания.

— О… — Мисаки опустила нож, Эллин отряхнула руки. — Спа…

— Помоги Жар-птице, — сказала Эллин.

Когда Мисаки посмотрела на Робина, он оказался придавлен к земле Яотлем Техкой. Она еще не видела, чтобы Робина сбивали в бою, и это вызвало в ней вспышку паники. Она не могла винить друга, он гнался за тремя взрослыми теонитами, оставив Эллин и Мисаки разбираться с наемниками. Обычно он мог собрать противников, используя скорость и знание улиц Северного Конца, но было ясно, что он устал, ладони дрожали, пока он пытался не подпустить мачете Техки к своей шее.

Не думая, Мисаки бросилась. Было глубо для юной джиджаки, как она, бросаться на старшего таджаку, чья ньяма могла подавить ее и сжечь, но Мисаки узнала, что могла временно оглушить огонь в противнике сосредоточенным ударом холода. Она достигла полной скорости, собрала всю ледяную джийю и врезалась своим телом в тело Техки.

Удар вызвал боль. Она и огромный таджака сцепились, покатившись, царапая плечи и локти об бетон. Они катились, Техка схватил ее за плащ, наверное, думая, что его размер легко придавит ее, но Мисаки опередила его. Она использовала их движение, чтобы перебросить таджаку через бедро на его спину, оказалась на нем, подняв нож для удара.

Едва услышав крик протеста Робина, она направила нож к груди жертвы, но Техка был быстрым. Он ударил ее руку, отразив атаку. Нож вонзился в его руку, не задев сердце.

Мисаки уже была со льдом на костяшках. Она ударила Техку изо всех сил раз, два, три. Четвертый удар разбил ее лед, а таджака все еще был в сознании. Она вонзила ладони в его виски, но, когда отвела руки, создала брешь.

Кровь текла из его носа и рта. Техка взмыл и схватил ее за горло. Его огромная обжигающая ладонь сжала всю ее шею. Наверное, он легко сломал бы ей позвоночник, но она не дала ему шанса. Вода потекла от ее костяшек к кончикам пальцев, она ударила Техку когтями по лицу, другая ладонь порвала его ладонь на ее горле. Он завизжал, отпустил шею Мисаки и схватился за свое лицо.

Джийя Мисаки двигалась инстинктивно, когти на правой ладони стали ледяным шипом на пяти пальцах. Она отвела руку, зная, что в этот раз, ослепленный кровью и болью, Техка не сможет ее остановить…

Рука обвила ее плечи, оттащив ее. Ее лед задел шею Техк, но не пронзил, ее оттянули от добычи. Она боролась, но Робин держался решительно, встал между ней и Техкой.

— Нет! — Робин сжал ее плечи, и он был сильным, когда был в отчаянии. — Прошу, не надо!

— Что ты делаешь? — возмущенно спросила Мисаки.

— Он упал. Не нужно это делать.

— Он в сознании, — возразила Мисаки, вырываясь из хватки Робина, едва подавляя желание направить на него лед. — Он опасен!

— Это не оправдывает… — Робин прервался на крик боли. Ее друг опешил, и Мисаки опустила взгляд, увидела свой кинжал, торчащий из голени Робина. Техка вырвал оружие из своего плеча и ударил им по ноге Робина.

Малузианец вскочил на ноги вспышкой бело-оранжевого огня. Мисаки пришлось отскочить, чтобы ее не обожгло, кулак мужчины врезался в грудь Робина, отталкивая его. Робин закашлялся, занял боевую стойку, но тяжело дышал, а Техка не остался для боя. Его огонь угас, он повернулся и побежал. Он собирался уйти!

Отведя ладонь, Мисаки собрала влагу в ледяное копье и толкнула ладонь вперед, направляя снаряд в спину Техки.

— Нет! — заорал Робин. Огонь вырвался из его ладоней, такой горячий, что он растопил тонкое копье Мисаки, не дав ему попасть в цель.

Техка завернул за угол и пропал. Мисаки побежала за ним, но, когда завернула за угол, он пропал. Не было ясно, какую дорогу или переулок он выбрал. Она забралась бы наверх и попыталась броситься на него с высоты, но знала, что не догонит его. Робин мог бы, если бы не был ранен в ногу, как идиот.

Она повернулась к нему.

— Что это было?

— Мы не убиваем, — сказал он, скрипя зубами, прижался к ближайшей стене для поддержки.

— Он убил бы нас, — возразила Мисаки. — Он собирался добить тебя, когда я…

— Спасибо за это, — сказал Робин, а потом твердо повторил. — Мы не убиваем.

Мисаки хотела ответить, но последствия боя не были местом для долгих споров. Нужно было все быстро закончить и почистить.

Пока Эллин застегивала наручники на Силангве и Матабе, Мисаки вытащила капсулу, которую Коли Курума создал для нее, и разбила об землю. Капсула разбилась, химический туман растекался, ярко-зеленый, Мисаки легко могла следить за тем, как он распространялся по переулку, покрывая сцену. Где нужно, она раздвигала облака джийя, чтобы весь переулок был покрыт.

После этого она взяла вторую капсулу и поспешила повторить процесс над местом, где пал Силангве. Химическое вещество служило двум целям, искажая отпечатки пальцев, которые могла оставить она, Робин или Эллин, меняя кровь, чтобы ее нельзя было проверить. Так они не давали полиции или кому-то еще с лабораторным оборудованием раскрыть их личности. Мисаки закончила распространять зеленые облака, чтобы покрыть последние брызги крови на асфальте, и колонна огня вырвалась из переулка, где она оставила Робина.

Она не хотела отвлекаться — она видела вспышку Жар-птицы Робина раньше — но ее ладони опустились, и она глазела, словно могла пить жар глазами. Огонь поднимался до облаков, а потом раскрылся парой крыльев, откуда и было название Жар-птицы. Сейчас все в этой части Ливингстона знали, что означал сигнал: преступников могла забирать полиция.

Конечно, Жар-птица не бросал сцену, доверяя улов полиции, без инцидентов. Многое могло пойти не так: сильный преступник мог прийти в себя и ранить офицеров, нервные офицеры могли навредить пленнику, кто-то третий мог вмешаться и подвергнуть всех опасности.

— Скройся и проследи, ладно? — сказал Робин Мисаки, когда она вернулась в переулок. — Я позабочусь о других четырех.

— Тебе стоит закрепить ногу, — сказала Мисаки. Ее кинжал все еще торчал из ноги Робина, его светло-коричневая кожа побледнела от боли.

— Не сейчас, — сказал Робин. — Ты уже обработала сцену. Я не хочу вытаскивать клинок и пускать больше кровь.

— Я могу не пустить твою кровь на землю, — сказала Мисаки. — И у меня есть еще капсулы…

— Мы будем переживать об этом в общежитии.

Он повернулся и пошел, хромая, в сторону четверых, которых вырубила Мисаки, Эллин служила костылем и скрывала их иллюзиями от любопытных глаз.

Мисаки нашла себе укрытие на крыши, устроилась и следила за Матабой и Силангве. Ей было плевать, стала бы полиция плохо обращаться с преступниками, или Пантера убила бы их, выйдя из укрытия, но Робин переживал. Эллин переживала. И это был их город, не ее. Вскоре появилась полиция Ливингстона в машинах из стекла джонджо, чтобы забрать Матабу и Силангве. Они закрывали двери на преступниках, когда огонь привлек их внимание.

Робин послал второй сигнал с места первого боя Мисаки и Эллин — не крылья Жар-птицы, которые сообщали властям об аресте, а вспышка с тремя шипами: универсальная просьба медицинского внимания. Глаза офицера посмотрели на сигнал, Мисаки отпрянула от края крыши, чтобы ее не заметили. Возможно, зря, ведь никто не заметил тень за ярким огнем Робина. В том и была задумка.

— Думаешь, это тоже Жар-птица? — юный офицер был потрясен.

— Возможно, — сказал его старший не так впечатлено. — Это не важно. Это вспышка медицинской помощи, а не крылья. У него нет Техки.

— Но нужно ли проверить? Или послать скорую? Кому-то может понадобиться помощь.

— Возможно. Не наша проблема.

— Эти каллааны убивают друг друга все время, — рявкнул третий офицер. — Если бы мы каждый раз посылали скорую помощь, город обанкротился бы. Полезай в машину, короден. Если не хочешь, чтобы я оставил тебя тут, на территории Пантеры, на ночь.

Это заткнуло юношу. Топот ног, стук закрывшейся двери. Мисаки выпрямилась и увидела, что полицейские машины поехали прочь от сцены, колеса скользили по плохо уложенной дороге. Даже в бронированных машинах офицеры-теониты не хотели оставаться в черной части города.

Выполнив работу, Мисаки пошла к месту встречи с Робином и Эллин. Когда она дошла до переулка, Робина не было видно, но она быстро нашла мерцающий силуэт Эллин Элден. Долговязая девушка сидела на коротком заборе на краю игровой площадки, которая казалась Мисаки худшим местом для детей. Металлические сооружения были кривыми и острыми, таджаки искривили части и забрали куски для оружия. Песок был полон стрел после столкновения банд.

Эллин замерцала, появлялась и пропадала, пока Мисаки приближалась. Литтиги часто так делала — играла со светом на теле, превращая себя в мираж.

В начальной школе Мисаки говорили, что светлые волосы и глаза хадеанцев были знаками, что они были более примитивным вариантом людей, близко связанные с собаками и обезьянами схожего цвета. Она понимала, что ей говорили много глупостей.

Правда была в том, что Эллин была красивой, резко и до боли. Люди всегда обвиняли кайгенцев Широджимы в строгости, но эта девушка была напряжена в ином плане. Она прибыла в Кариту в юном возрасте, как беженка, как и Робин. Она не говорила о том, что видела на родине до этого, только сказала, что улицы Ливингстона выглядели как рай. Что бы там ни было, это ее ожесточило. Хоть золотые волосы и бледные глаза Эллин немного пугали — может, потому что они были немного жуткими — Мисаки считала их красивыми. Она решила, что, если Эллин была связана с животным, это было что-то достойное и опасное, как леопард или ястреб.

— Чего ты хочешь, Тень? — у Эллин был интересный акцент, видимо, из ее родины в Хейдесе. Она могла говорить на линдиш, как каритианка, но оставила намеренно акцент своего племени. Бледно-карие глаза посмотрели на Мисаки. — Думаю, ты ожидаешь, что я тебя поблагодарю? Справедливо, — хоть ее голос был спокойным, Мисаки ощущала, что подруга страдала. — Спасибо, что спасла меня.

— Я думала… может, тебе не стоит сидеть тут, на виду? — Мисаки нервно огляделась. — Это территория банды, да? Тут могут быть лучники.

— Лучники не стреляют по пустым площадкам, — отмахнулась Эллин. — Мы можем видеть друг друга, но для людей в окружающих зданиях тут никого нет.

— О, — Мисаки забыла, что Эллин могла не только сплетать из света картинки по своей фотографической памяти, но и делать людей невидимыми с определенных углов. — Прошу, не переживай из-за того, что было раньше, — сказала Мисаки. — Не думаю, что тебе стоит стыдиться. Твоя иллюзия была поразительной. Она сдержала их, и я смогла добраться до тебя. И даже когда она потеряла четкость, они растерялись так, что мне было просто закончить работу.

— Ага, — Эллин хмурилась, крутя ленту света пальцами, а потом дав ей исчезнуть. — Об этом я всегда мечтала, как девочка: продержаться достаточно долго, чтобы меня спас настоящий теонит.

— Элл… Белокрылка, все в порядке? — они должны были использовать клички, когда были под прикрытием, на случай, если фоньяка или сондатиги слушали, но было неправильно говорить такое. Эллин фыркнула и оскалилась.

— Ты заметила, — сказала она, — что каждый борец с преступностью моего телосложения — белый. Словно это нужное качество — быть не настоящим, а белым.

— Я это не замечала, — сказала Мисаки.

— Не удивлена. Репортер, который назвал меня Белокрылкой, тот же гад, который решил, что я была помощницей Жар-птицы.

Эллин обычно была крепкой, отпускала резкие замечания о других, но обычно не раскрывала много о себе. События дня, видимо, задел ее глубокую рану. Мисаки не могла остановить такое кровотечение.

Другие четырнадцатилетние литтиги гордились бы, что выжили в бою с теонитами, но Эллин никогда не радовало то, что она могла делать. Хадеанцы не были созданы для физического боя с таджаками и джиджаками. Выживая в каждом бою, Эллин уже потрясала.

— Если тебе нужно благодарить меня, то я отвечу тем же, — отметила Мисаки, надеясь, что это поддержит литтиги. — Ты тоже меня спасла.

— Я хотела быть полезной, — Эллин хмуро смотрела на землю. — Ты была готова биться с ней сама.

Мисаки не знала, что сказать. В ее культуре женщин считали хрупкими. Она все еще привыкала к Карите, где целая раса была более хрупкой, чем теониты. Способности Эллин были такими, о каких многие белые и не мечтали, но у нее были недостатки. Это точно ее раздражало.

— Я думала, твои иллюзии были хорошими…

— Не надо снисхождения, принцесса, — слова звучали не враждебно, как должны были. Эллин звучала печально.

— Я и не делала этого, — наставала Мисаки. — Правда, Эллин, я…

— Белокрылка, Тень, — перебила ее Эллин.

— Оставайся и убедись, что Жар-птица не попадет в беду, да? — она спрыгнула с забора и поправила белый плащ. — Я вернусь и потренируюсь до ужина.

— Где Жар-птица? — спросила Мисаки.

Эллин подняла руку, Мисаки проследила за указывающим пальцем, увидела крышу, откуда было видно переулок, где они бились со стражами Техки. Он стоял на краю здания, бахрому красного пальто трепал ветер.

— Увидимся на уроке завтра, — сказала Эллин и пропала в воздухе, только биение сердца медленно двигалось к ближайшему переулку.

Понимая, что иллюзии Эллин уже не защитят ее от жителей Пантеры, Мисаки поспешила в укрытие другого переулка. Вода собралась у ее рук, и она забралась по бетонной стене к Робину.

Когда она перемахнула край крыши, он все еще был там, стоял у края многоквартирного дома спиной к ней. У Робина в чем-то были сильные чувства, но он плохо ощущал ньяму в общем. Если Мисаки не шумела, он будет стоять, не замечая холодное пятно в форме человека за собой.

Он стоял неподвижно на фоне серого неба, ветер трепал черные волосы и красный плащ за ним. Слои плотной красной ткани пересекались на спине плаща, формируя символ Жар-птицы, созданный Коли.

Мисаки не понимала, почему это была птица. В Рюхон Фаллее птицы были зловещими фигурами, вестниками хаоса, болезней и разрушений. В легендах ее детства человек, похожий на птицу, был демоном. Но Робин объяснил, что было честью иметь птицу — как символ его альтер-эго. Видим, у хадеанцев и коренных баксарианцев это было сильное существо. В зависимости от вида птицы и племени, это мог быть символ мудрости, свободы или перерождения. Мисаки полагала, что, если Робин был демоном, он хорошо старался, выглядя как сила и свобода в красном плаще.

Коли говорил о новых дополнениях плаща Жар-птицы — голографические фибры, которые заставляли бы его сливаться с тьмой, сиять или будто гореть — но Мисаки считала это глупым. Робину помог бы плащ, поглощающий звук, но он и без помощи сиял.

Выпрямившись, Мисаки кашлянула.

Робин склонил голову.

— Жар-птица, — она скрестила руки. — Я пришла проверить твою ногу, но я вижу, что ты задумался, так что уйду, — она повернулась, собираясь спуститься тем же путем, которым пришла.

— Моя нога в порядке, — сказал Робин. — Она перемотана достаточно, чтобы кровь пока не текла. Кто-нибудь осмотрит ее позже. Мне не нужно, чтобы ты ее латала.

— Кто сказал, что я ее залатаю? — Мисаки повернулась, возмущенно отбросив волосы. — Я хотела вернуть нож.

Робин поднял руку. Серебряный силуэт вылетел из его ладони, крутясь. Мисаки поймала кинжал за рукоять.

— Спасибо, — она убрала оружие в ножны и сказала серьезнее. — Точно не хочешь, чтобы я сделала корку?

Робин пожал плечами.

— Рана в порядке.

— Наверное, — сказала Мисаки, — раз ты стоишь на краю смерти, — она подошла к нему и посмотрела на расстояние до земли. — Ты знаешь, что ты все-таки не птица? Если упадешь с такой высоты, разобьёшься и умрешь.

— Нет, — Робин закатил глаза, со слов капал сарказм в стиле Кариты, к которому Мисаки только привыкала. — Я этого не знал.

Кровь все еще была на бетоне далеко внизу от боя Мисаки со стражами Техки, но самих мужчин не было видно.

— Я буду в порядке, — добавил он. — Я должен был остаться. Убедиться, что они были в порядке.

— Кому до них есть дело? — нетерпеливо сказала Мисаки. — Они были ужасны.

— Они были просто наемниками Техки. Они даже ничего плохого не сделали, кроме работы не на того парня.

— Они направили мачете на Эллин, — возмутилась Мисаки, — на подростка.

— После встречи с тобой они не повторят эту ошибку. Ты понимаешь идею? Не разрушать людей этого города, а делать их лучше.

— Они и недели в этом городе не прожили. Они — чужаки.

— Как и ты, — сказал Робин. — И я был таким, когда прибыл сюда. Мы не можем бороться с преступностью, если не уважаем жизнь так же, как преступники, с которыми мы боремся.

— Не думаю, что убийство ужасного человека — неуважение жизни, — сказала Мисаки. — Многие коро сказали бы, что это долг, — было определено во всех культурах воинов — Кайген, Ямма, Сицве — что убийство из самозащиты или защиты невинных было благородным делом.

— Я — не многие коро, — сказал Робин, — и я не хочу спорить с тобой. Ты не обязана оправдываться. Я понимаю это. Просто… Я хочу, чтобы ты пообещала, что не будешь никого пытаться убить на этих миссиях, ладно?

Мисаки нахмурилась.

— Ты знаешь, кто я, да? Я — джиджака из необычной семьи, известной убийством людей мечами. Если ты не хотел смерти врагов, зачем брал меня в команду? Зачем… — Мисаки сделала паузу, гадая, стоит ли озвучивать вопрос, мучавший ее два месяца. — Зачем ты меня выбрал?

Мисаки больше времени, чем хотела признавать, размышляла над вопросом. Да, она уже дружила с Робином и Эллин, когда друзья-сироты решили, что им нужен третий коро в команде. Но у Робина было много друзей, они были куда сильнее Мисаки. Она не видела причины, по которой Робин и Эллин выбрали ее в свой тайный мир.

Робин долго не отвечал, она стала тревожиться, больше слов полилось из ее рта:

— Думаю, моя способность исцелять людей привлекала, раз ты любишь оставлять врагов живыми.

— Они — не мои враги, — сказал Робин. — И это не связано с твоими способностями.

— Тогда почему? — спросила Мисаки.

— Я выбрал тебя из-за этого… ты споришь со мной из-за такого. Ты видишь мир не так, как я, и это… — он отвел взгляд от ее любопытных глаз, не хотел смотреть ей в глаза. — Это важно для меня.

— Да? — Мисаки склонила голову. — А мне казалось, ты хотел бы работать с людьми, видящими мир как ты, — разве не этого все хотели? Общество единомышленников?

— Думаю, это было бы ошибкой, — сказал Робин. — Кто сказал бы мне тогда, что я вел себя глупо?

— Эллин, — сказала Мисаки. — Она любит говорить, что ты ошибаешься, и ее личность отличается от твоей.

— Да, но мы из одного места. Мы как брат с сестрой в этом. Мы о многом не думаем, что стоило бы рассмотреть. Мы не можем позволить себе такую слепоту.

— Вряд ли было бы сложно найти кого-то, готового задавать вопросы, — сказала Мисаки с изумлением.

— Да, но… не такого, как ты. Многие спорили бы со мной, чтобы ощущать себя лучше, умнее, благороднее. Ты так не делаешь. Ты хорошая.

Удивление заткнуло Мисаки. Это удивление быстро сменилось неприятным уколом стыда, и она вздохнула.

— Слушай… прости, что я атаковала Техку в спину, ладно? — буркнула она. — Ты прав. Это было не благородно, — ее отец стыдился бы. Нужно было смотреть воину в глаза, убивая его, все это знали.

— Мисаки, мне все равно, если ты нападаешь на людей сзади, сверху или из люка, — Робин снова ее удивил. — Уличные бои всегда грязные и полные обмана.

— Тогда, — сказала Мисаки, растерявшись, — в чем проблема?

Робин возмущенно вздохнул.

— Ты не могла бы бить по коленям?

— Спина — более крупная цель, — возразила она. — Ледяные копья трудно направлять на расстоянии. Я понимаю, что ты не хотел бы никого убивать, но если выбор между убийством опасного преступника и его побегом…

— Пусть убегает, — твердо сказал Робин.

— Так тебе нужно, чтобы все жили, но плевать, честный ли бой? — Мисаки растерялась.

— У меня всегда был детский взгляд на чистый бой, — Робин скрестил руки. — Для меня «чистый бой» — тот, от которого мир становится чище, а не кровавее.

Мисаки не хотела смеяться — Робин говорил честно — но она не сдержалась.

— Это не просто по-детски, идиот. Это безумие, — но это было так мило. В стиле Робина. — В этом даже нет смысла.

— О чем ты?

— А если ты отпустишь кого-то, и это будет не мрачный бандит, как Яотл Техка? А если это будет серийный убийца или безумец, решивший отомстить? А если люди будут в опасности из-за того, что они убежали?

— Тогда я приму ответственность за это, — решительно сказал Робин. — Я не буду пасть, пока их не поймают.

— И ты думаешь, что это сработает?

Мисаки мгновение разглядывала друга.

— Робин… Жар-птица… люди умирают, — сказала она. — Сколько я слышала об этом месте, люди тут все время умирают. Почему тебе так важны эти жизни?

— Потому что никто за ними не приглядывает.

— Ты не думал, что дело в том, что они того не стоят?

Робин резко повернулся к ней, темные глаза сверкнули.

— Посмотри вниз, — он указал на пятна крови на асфальте, где Мисаки одолела стражей Техки. — Ты знаешь, как эти люди ушли из переулка?

— Ты послал сигнал. Я знаю, что полиция не вызвала скорую, но решила, что кто-то это сделал, — хотя, если подумать, она не слышала сирен.

Робин покачал головой.

— Тут неподалеку вейсис адинов.

— Вейсис? — Мисаки слышала раньше каритианский термин, но не знала, что он означал.

— Нейтральная земля, — сказал Робин, — убежище, признанное всеми главными бандами. Ты не нападаешь на человека, укрывающегося в вейсисе, это против кодекса улиц.

— Я не знала, что тут есть кодекс чести, — признала Мисаки.

— Его не признает правительство. Все в этой части города были подавлены или брошены силами теонитов, на которые полагается остальной мир, но они не сдаются. Они создали тут свою жизнь и культуру. Не идеальные, но стоящие защиты, даже если правящие теониты, политики и полиция решили иначе.

— Если люди тут честно пытаются, то почему тут такой бардак? — спросила Мисаки. — Почему тут все еще есть бедные и необразованные?

— Почти половина Северного Конца населена коренными баксарианцами. Они хорошо жили, пока колонизаторы Яммы не явились и убили их треть, поработили еще треть и заставили последнюю треть заключить браки Фаллеи.

— Точно, — джасели в Ишихаме всегда рассказывал Мисаки, что жители Абирии и Кариты были благодарны бракам с сильными ямманками. Она быстро поняла по коренным баксарианцам в Карите, что это было далеко от правды. Похоже, не все в мире считали сильный род стоящим обмена на автономность.

— Адины тут без преимущества, — продолжил Робин. — Их привели сюда как рабов, чтобы создать фермы на землях, которые Ямма украла у коренных, но когда их эмансипировали, им не дали своих владений. Некоторые коренные баксарианцы могут хотя бы соперничать с келендугука физически, но у адинов нет даже этого. Просто судить, когда у тебя есть наследие, важное имя, поразительные силы от родителей, — голос Робина стал пылким. — Как просто, по-твоему, построить жизнь из ничего?

— Ты говоришь не только об адинах и коренных баксарианцах, — тихо сказала Мисаки. — Ты говоришь о себе, — он попал в Кариту как беженец, у него не было ничего, потому он ощущал близость с этими людьми.

— Что? — Робин удивился. — Нет. Я… мне повезло больше, чем им. Да, мы с Эллин были беженцами в этих трущобах, но редкие сироты Ливингстона обладают силами, которые могут провести их в академию теонитов.

— Не твои силы делают тебя особенным, — сказала Мисаки, — вас обоих.

Ее отец всегда говорил, что не всему бойца можно было научить — духу, смелости и способности быть больше себя. Робин отличался от сотен коро, которые звали себя смелыми и бескорыстными. Он умер бы честно, чтобы защитить самого грязного нищего в этих трущобах. Это было глупо, красиво, и это вызвало жуткую тревогу у Мисаки.

Как и говорил Робин, уличные бои были грязными и полными обмана. Он мог говорить, что у банд в Северном Конце был кодекс чести, но Мисаки была уверена, что никакой кодекс не защитит честного парня, как он. Ей было не по себе, пока она думала, какие монстры в переулках могли использовать доброту Робина, и что они могли с ним сделать… Вопрос бы не в том, умрет ли он. Вопрос был в том, умрет ли он быстро, с целым духом, или медленно, когда все зло мира порвет в нем оптимизм на кусочки.

Робин был сильным бойцом, но она знала, что хватит меткой иглы, чтобы повалить великана. Были сражения, где можно было победить беспощадностью. Один миг колебаний или мягкости против опасного противника мог стоить Робину жизни. Тот свет погас бы. Мысль создала безумную панику в Мисаки.

— Но ты убил бы, — сказала она, звучало как мольба, требование, — если придется.

— Даже серийного убийцу? Насильника? А того колдуна, о котором мы слышали, который скармливает врагов диким зверям?

Робин покачал головой.

— Это не мне делать. Миру не нужен еще один сильный теонит, пытающийся навязать свою идею справедливости городу адинов. Я не буду таким.

— А спасение своей жизни? — осведомилась она. — Если можно будет спасти тебя или врага…

— Я найду способ избежать смертей.

— А если не сможешь? — наставала она. — Если они слишком сильны, другого выхода нет, тогда ты убьёшь?

— Нет, — тут же ответил Робин. — Слушай, первые борцы с преступностью Ливингстона убивали людей, и все они умерли жестоким образом до своего времени.

— О, ладно, — сказала Мисаки, используя каритианский сарказм, чтобы скрыть тревогу. — Это очень успокаивает.

— Я о том, что попытки зарезать преступника раньше, чем он ударит тебя, не обязательно хорошая стратегия.

— Это самое глупое, что я слышала, — рявкнула Мисаки, — и ты уже сказал много глупостей сегодня, — она не знала, как это работало с уличными бойцами, но каждый мечник знал, что первый удар был важен.

— Я просто пытаюсь сделать все лучше.

— Ты — идиот.

Робин пожал плечами.

— Мой брат говорил так, когда мы были маленькими. Я не передумал.

Мисаки глядела на Робина, кусая щеку изнутри, внутри нарастал странный гнев.

И она толкнула его.

Обычно изящный боец растерянно пискнул, и Мисаки испытала миг ужаса, думая, что он упадет — что она убила его — но он сохранил равновесие на краю крыши.

— Мисаки! — он повернулся к ней, температура поднялась от ярости. — За что?

— Я не знаю… — было странно, как приятно было видеть гнев на его лице, знать, что он не хотел умирать. — Мне нужно было убедиться, что ты адекватный.

— Что с тобой такое?

— Я не хочу, чтобы ты умирал.

— Мисаки, — он покачал головой. — Я не знаю, о чем ты думаешь, но я могу о себе позаботиться.

— Я знаю, — сказала она. — Я не уверена, что ты сделаешь это.

— Да? Как много раз ты мог одолеть Яотла Техку сегодня, пока он не прижал мачете к твоей шее? Сколько раз ты будешь рисковать своей жизнью, чтобы спасти преступника, который этого не заслуживает? Как долго ты сможешь так держаться, пока не умрешь?

— Если нужно убивать, чтобы это работало, я умру. Я видел многих теонитов, ставящих свои жизни выше других, потому что они считали себя правыми. Я не буду один из них.

— Ты не понимаешь? Ты умрешь!

— Тогда я умру правильно! — он шагал к ней, но раненая нога не выдержала, и он упал.

— Робин! — Мисаки бросилась и схватила его за руку, когда он потянулся к ней.

Зная, что ей не хватит веса, чтобы удержать обоих, даже если бы она стояла прочно. Мисаки бросила весь вес назад. Они рухнули на бетонную крышу вместе, Робин оказался на ней. Он уперся ладонями, не дав своему телу раздавить ее, но Мисаки ощутила прилив жара от такой близости.

«Великий Наги! — ошеломленно подумала она. — Он такой тёплый!» — не обжигал, не был как голубой огонь Матабы. Просто… теплый. Он выдохнул, и жар задел ее холод паром. Мисаки ощутила, как ее лицо покраснело.

— Прости! — громко сказала она.

— Прости, — Робин отпрянул от нее, и она села, фыркнув, благодарная, что он не ощущал ее усиленно. Иначе он ощутил бы, как трепетало ее сердце за возмущением на лице. Хотя теперь она прислушалась, его сердце быстро билось. Он… он просто чуть не умер. Наверное, причина была в этом. — Спасибо, — сказал он. — Я…

— Больше так не делай! — выпалила Мисаки, удивленная силой эмоций в голосе. Это потрясало и Робина, он моргнул.

— Что не делать? — спросил он. — Не падать со здания?

— Не пугай меня так! Я говорила тебе не стоять у края, идиот! Говорила!

Мисаки глядела на него, ее щеки пылали, она ощущала гнев, но увидела перед собой свою цель.

— Ты меня толкнула, — ошеломленно сказал Робин.

— Ты меня довел, — рявкнула она.

— Почему ты так злишься на меня?

— Потому что ты мне нравишься! — закричала Мисаки, не думая. Глаза Робина расширились, и она ощутила, как покраснела сильнее, все ее лицо точно стало ярко-розовым.

— Ты… что?

— Я… уважаю тебя, — исправилась она, щеки пылали. — Я уважаю то, что ты не убиваешь, и я попытаюсь быть осторожнее с клинками в будущем, но мне нужно, чтобы ты что-то понял.

— Да? — настороженно сказал Робин.

— Если я подумаю, что твоя жизнь в опасности, я убью за тебя.

— Что? Я не хочу, чтобы ты так делала.

— Это не тебе решать.

— Я не хочу, чтобы ты убивала хоть кого-то в этом городе.

— Тогда лучше не попадай в смертельную опасность, — сказала Мисаки.

— Это просто, — Мисаки встала над Робином. — Хочешь оберегать убийц и наркоторговцев, не давай им тебя убить. Я прошу лишь сохранить себя живым. Ты же можешь это сделать?

Робин вздохнул, прижал ладонь к лицу.

— Только ты можешь предложить предложение помощи в угрозу.

— Просто пообещай, что ты будешь осторожнее со своей жизнью.

— Это странно.

— Пообещай мне!

— Ладно. Обещаю, что постараюсь.

Следующим утром Мисаки проснулась рано, пошла к Коли Куруме в башне Филдстон. Первогодки обычно не получали свои мастерские, но они обычно и не могли строить свои компьютеры и голографические проекторы.

Таджака сидел за столом, сутулясь, широкие ладони двигались над его работой, как пауки. Многие нуму не использовали скорость теонита, Коли использовал ее, и его пальцы двигались быстро, как его мозг.

— Нуму Курума? — сказала он, открывая дверь. — Прости, что мешаю…

— Я же говорил, можно просто Коли.

— Коли… — было странно так фамильярно обращаться к кузнецу из знаменитой семьи. — Прости, но я потеряла один из ножей, которые ты мне дал.

— Ты знаешь, как долго мои друзья из Кумбии их ковали? — Коли был плохим кузнецом для нуму, но он развил широкую сеть других мастеров, так что это было не важно. Он передавал работу по металлу родственникам и друзьям в обмен на сложную техническую работу, которую они не понимали.

— Прости. Замена возможна?

— Те ножи были близнецами, Мисаки. Нельзя заменить один и ожидать, что они будут как прежде.

«Мастер», — подумала печально Мисаки.

— Ладно, если тебя это тревожит, я возьму другую пару. Я буду рада заплатить, сколько…

— У моей семьи больше денег, чем ты когда-либо видела, принцесса.

— Л-ладно… — неуверенно сказала Мисаки. Она знала Коли Куруму месяцами, но его поведение все еще ее путало.

— Я знаю, что важные корону всегда думают, что нуму нужно защищать, но я работаю не за деньг.

Мисаки не знала, что сказать. Она не знала, почему он говорил с укором, многие нуму полагались на поддержку коро. Богатая семья Кол была одним из нескольких кланов нуму в мире, которые заслужили право управлять своей огромной корпорацией. Такого не существовало в Кайгене.

— Я не говорила о…

— Пойми, Мисаки. Я снаряжаю тебя, Робина и Эллин, потому что хочу. Уважай это и больше не предлагай мне деньги. Если нужно ещё кинжалов, они твои.

— Я… кхм… Я хотела поговорить об этом, Нуму Ку… Коли. Я думала, что могу перейти от кинжалов дальше. Я… — она сделала паузу. — Я хочу меч.

Коли повернулся на стуле и приподнял брови.

— Что? — спросила Мисаки, смущаясь под пристальным взглядом.

— Ничего. Просто помню, как предложил меч, когда ты впервые пришла за оружием ко мне. Ты сказала мне что-то глупое. Что это было? — он прищурился. — Мечи — оружие мужчин?

Мисаки нахмурилась.

— Знаешь, что? Не важно. Не хотите помочь, я найду оружие сама, — она повернулась и была почти у двери, когда Коли заговорил снова:

— Уточнения?

Она замерла с ладонью на дверной раме.

— Ничего необычного, — решила она через миг. — Мне просто нужен клинок длиннее кинжалов, что-то, что может рассечь несколько тел, если нужно.

— Ох, планируешь убийство, принцесса?

Ее ладонь сжалась на дверной раме.

— Надеюсь, нет.

Дальше Мисаки направилась в главную гимназию. Она избегала открытых продвинутых тренировок с мечом, придя в Рассвет. В начале года она посещала пару тренировок новичков ради веселья, но не ощущала себя готовой к серьезным занятиям. Она могла быть талантлива, но меч никогда не был ее целью. Как иначе? Она была девушкой. Но тем утром она присоединилась к продвинутым ученикам под стеклянным куполом гимназии.

Инструктор меча Рассвета, Макан Вангара, обычно поручал присмотр за новичками своему сыну, Киноро, или одному из студентов высокого ранга, но старый коро всегда следил за продвинутыми тренировками сам. Сегодня он стоял на трибунах, следил за входящими студентами. Продвинутая тренировка была открыта для всех, хотя Вангара переводил студентов в группу новичков, если они плохо справлялись.

Мисаки была уверена, что могла заниматься с этой группой, некоторые тренировались с мечом три-четыре года, которые посещали Рассвет. Но она ощущала себя ужасно маленькой, когда они стали искать напарников для боя. Она была ниже всех ее возраста, и эти студенты были от двух до четырех лет старше нее.

Девушка-биладугука с коричневой кожей сжалилась над Мисаки и предложила потренироваться с ней. Ей было на вид лет пятнадцать, второй или третий курс.

— Я — Азар Туроре, — девушка поприветствовала Мисаки в стиле Ямма, взяла джиджаку за руку и коснулась губами костяшек.

— Верно, — Мисаки ответила на жест, неловко ткнулась губами в костяшки Тароре и отпустила ее ладонь как можно быстрее, но не грубо. Она не привыкла к прикосновениям, как таджаки, и она не была уверена, что привыкнет. Она не была против жара, но знала, что им было не по себе от ее холодной коже, и это ее всегда смущало… хотя Робин не был против. Она встряхнулась и улыбнулась девушке. — Я — Мисаки Цусано. Рада знакомству, Коро Тароре.

— Просто Азар, пожалуйста, — сказала девушка, и они стали выбирать тренировочные мечи из ящика.

Боккены тут не были деревянными, как у Мисаки дома. Они были из какого-то синтетического материала, который не загорелся бы в руках разошедшегося таджаки. В Карите редкое было из дерева, кроме самих деревьев. В стране было больше сорока процентов таджак, так что дерево было непрактичным стройматериалом.

Мастер Вангара крикнул название техники, которое Мисаки не узнала, и остальные бойцы стали двигаться, стуча синтетическими боккенами. Несмотря на ее опыт, Мисаки не привыкла к терминам Яммы и тренировочным методам.

— Ты уже применяла такую технику? — терпеливо спросила Азар.

— Нет, — Мисаки следила за парой студентов рядом с ними, повторяющими движения в третий раз.

— Ого, я могу тебя научить.

— Все хорошо. — Мисаки следила за двумя студентами, повторяющими прием в четвертый раз. — Я справлюсь.

— Я справлюсь. Прошу, нападай, Коро Азар.

Азар напала впервые, сделала это так нежно, словно переживала, что сломает Мисаки, если ударит слишком сильно. Мисаки привыкла к этому, но Азар набрала силу и скорость, как только увидела Мисаки в действии.

— Откуда ты? — спросила Азар, когда мастер Вангара объявил перерыв.

— Я из Широджимы. Кайген.

— Почему я не видела тебя на этих тренировках раньше?

— Я… кхм… — Мисаки пожала плечами, не желая объяснять.

Другие девушки в Рассвете относились с отвращением к идее стать домохозяйкой. Глубокая и беспокойная часть Мисаки была рада, что находилась там, где ее жестокость была ожиданием, не удивлением. Другая глубокая часть нее желала защитить ее культуру от чужаков, которые не понимали ее.

— Кто тебя научил? — спросила Азар.

— Мой отец.

— О, он военный?

— Нет, — предположение было понятным. Во многих странах самые умелые бойцы вступали в армию. Кайгенская империя набирала воинов из основных провинций, оставляя дома коро в Широджиме и других провинциях вооружаться и тренироваться самим.

У Азар было больше вопросов, но мастер Вангара призвал их выстроиться. Вторая техника была сложнее, и Мисаки ощущала пробуждение. Азар не давала Мисаки заскучать, хотя ее стойки были недостаточно широкими, а плечи были чересчур напряжены. Мисаки этого не сказала, конечно. Азар была старше, это было неуместно.

Они перешли к продвинутым техникам, и Азар начала понимать уровень Мисаки.

— Фаллеке! — воскликнула она. — Я еще не видела, чтобы кто-то менял стойки так быстро!

— Я маленькая, — Мисаки пожала плечами. — Ниже центр притяжения.

В отличие от некоторых корону, резкая реакция Азар на навыки Мисаки не была возмущением. Она была в восторге.

— Тебе нужно потренироваться в следующий раз с Киноро или ребятами с четвертого года, — сказала она, когда мастер Вангара объявил конец разминки, — кем-то ближе к твоему уровню.

Мисаки видела немного тренировок Киноро Вангары, знала, что Азар перегибала, намекая, что она была близко к его уровню. Или она не понимала разницу между умелым бойцом и гением.

После короткого перерыва мастер Вангара собрал учеников у боевого круга, отмеченного на полу.

— Что будет теперь? — прошептала Мисаки Азар.

— Не знала? Продвинутая тренировка заканчивается боями. Все бьются хоть раз.

— О, — удивленно сказала Мисаки. — Весело.

Азар скривилась.

— Иногда, — сказала она. — Порой это страшно.

Мастер Вангара хлопнул в ладоши, призывая группу послушать, и разговор умолк.

— Хватит разминки, ребята, — мечник не говорил громко, ему не нужно было. Он был из тех, кого все старались услышать. — Пришло время боев.

— Хочешь, чтобы я судил второй ринг, Баба? — предложил Киноро.

— Нет, я буду судить начало, — сказал мастер Вангара, — и так далеко, насколько бойцы… — он потер руки, повернулся к студентам у круга. — Ты, — он указал на Мисаки, и она выпрямила спину от удивления. — Новенькая. Знаешь сражения с очками?

Мисаки мысленно скривилась. Она знала международный стиль боев на мечах, просто не думала об этом толком.

Таджаки, похоже, любили жалкие стычки, которые загоняли бойцов до физических границ и давали возможности для креатива и бахвальства. В схватках работала глупая система очков, которая позволяла соперникам с тренировочными мечами получать очко там, где они умерли бы в бою с настоящим оружием.

Первый летальный удар давал пять очков. Каждый следующий стоил двух, а удар, который мог бы пустить кровь, но не был летальным, стоил одного очка. Судья просто кричал очки, когда видел их, без перерывов. Хоть за первый летальный удар давали пять очков, все это было нереалистично.

Мисаки подозревала, что такой подход к бою давал Робину обманывать себя тем, что он мог вступать в схватки с шестью преступниками за неделю, не умирая. Любой мечник Широджимы знал, что настоящий боец мог повалить противника одним ударом. Но долгий бой с очками мог быть выгодным Мисаки, если она планировала выживать в Северном Конце, раня преступников, но не убивая их…

— Ну? — сказал мастер Вангара, и Мисаки поняла, что глупо глядела на него миг.

— Д-да, Короба, — тихо сказала она. — Я знаю сражения с очками.

— Отлично. Раз ты впервые с нами, выбирай.

— Выбери кого-то для боя.

Мисаки осмотрела группу, взвешивая варианты. Она никого из них не знала. Она решилась, расправила плечи и назвала противника:

— Киноро Вангара.

В зале стало тихо.

Это было нагло, Мисаки обычно так не делала, но ей нужно было стать чем-то больше, чем просто Мисаки, чтобы исполнить обещание. Обычный мечник не сможет защитить Робина.

Мастер Вангара смотрел на нее с новым интересом, другие ученики шептались.

— Думаю, стоит уточнить перед тем, как ты ступила в ринг: ты понимаешь, кому бросаешь вызов?

— Да, Короба.

— Хорошо, — Вангара кивнул сыну пройти в круг, но Киноро медлил. Он переводил взгляд с отца на Мисаки и обратно.

— Уверен, Баба? — сказал он.

— Да, — сказал мечник. — Занимайте позиции.

Юный Вангара все еще медлил.

— А ты уверена? — спросил он у Мисаки.

Киноро Вангаре было шестнадцать — на два года старше Мисаки — и у него была типичная темная кожа Сицве и черные косы, которые он собирал резинкой сзади для боя. Он был сложен как кот из джунглей, длинные конечности, сильные мышцы.

— Не будь грубым, Киноро, — упрекнул мастер Вангара. — Она хочет боя. Прояви уважение.

Киноро сдался и прошел в круг, Мисаки заняла позицию напротив него. Студенты вокруг завопили и захлопали. У ребят не из Кайгена была раздражающая привычка вопить и топать, отвлекать шумом, пока бойцы сражались. Они считали, что помогали. Они решили, что похвала и песня давали силы. Работа многих джасели Яммы состояла из преследования коро, рассказов о них и песнях об их достижениях.

Мисаки не понимала, как песня могла сделать человека сильнее. Сила рождалась в человеке и жила в бессловесных глубинах души. Сила рода не была тем, о чем пели, ее знал владелец, а другие лицезрели. Коро Кайгена редко давали джасели ходить за ними. Настоящая сила не нуждалась в словах. Она говорила за себя.

Она невольно поклонилась, прижав ладони к бокам, боккен был под правой рукой. Поклон не был тут частью боевого ритуала, но ощущалось неправильным начинать бой иначе. Киноро поклонился плавно в ответ, как мечник Кайгена сделал бы, и Мисаки вспомнила, что Вангара славились тем, что учились разным стилям по всему миру, от Сицве до Ранги и Биладугу. Этот парень тренировался с кайгенцем раньше. Он узнает ее уловки, а она его трюки не знала.

— Займите стойки, — сказал мастер Вангара.

Мисаки подняла боккен на среднюю высоту, стандартная позиция, которой ее научил отец, Киноро опустился в странной кошачьей стойке, которую она не узнала. Медленно выдохнув, она попыталась увидеть в нем преступника. Ей нужно было не позволить ему навредить Робину. Ей нужно было…

Киноро вскочил, словно вылетел из пушки. Его боккен скользнул по животу Мисаки раньше, чем она стала защищаться.

Мастер Вангара крикнул:

— Пять очков — Киноро!

«И конец боя», — подумала Мисаки, ее мутило, и это не было связано с ударом тренировочного меча по животу.

Но они бились с правилами таджака. Мисаки попыталась ответить, ударила боккеном по шее Киноро, но он отскочил так быстро, что оказался вне досягаемости, когда оружие долетело. Она разворачивала меч для второго удара, когда он попал ей по ноге.

— Одно очко — Киноро!

Сын мечника превосходил Мисаки в размере, силе, скорости, гибкости, и больше злило то, что он в этом не нуждался. Его навык так превосходил ее, что он мог бы одолеть ее, даже ограниченный физически. Каждый финт был идеален, ловил ее, каждый удар был направлен безупречно. Его шаги были замысловатыми, он будто телепортировался с одной стороны от Мисаки к другой.

Как только она подумала, что поймала его, он вдруг пропал, а появился через миг и получил очко, ее клинок взлетел широко, раскрыв ее центр. Он не ударял больно, но каждый удар его боккена потрясал ее. Ученики по краям топали и кричали так громко, что она едва могла думать, и он был таким быстрым…

«Нет, — подумала она, когда он ударил ее по плечу, миновав ее защиту. — Это не просто скорость. Это предвидение», — Киноро Вангара двигался идеально вовремя, предвидя каждое ее движение, ударяя, когда она была уязвима. Ей нужно было вести себя не так предсказуемо, запутать его.

Она стала наступать, сделала обманчивый выпад к его шее, который пробовала уже несколько раз. Он уклонился, как она и ожидала, отпрянул от радиуса ее взмаха, но все же был достаточно близко, чтобы его задняя нога толчком направила его в атаку. Но она не стала ждать, пока он прыгнет, а повернулась, дала силе ее атаки направить ее в другую, удар снизу в том же направлении, что и первый.

Киноро удивился и избежал удара по голове, только неожиданно изменив направление шага. Боккен Мисаки по стуком попал по его косе, и толпа по краям одобрительно взревела. Даже почти очко против Киноро было для них поводом праздновать. Не для Мисаки. Ей нужно было биться лучше.

Она всегда быстро училась, но этот Киноро Вангара, похоже, учился даже быстрее. Вторая ее попытка сделать финт и поворот вызвала его ответ, он пригнулся и направил ногу в развороте, чтобы сбить Мисаки с ног. Ее инстинктом было откатиться при падении, но Киноро как-то зацепился пальцами ног за ее лодыжку, сделав ее ход невозможным. Она рухнула на предплечья, ощутив боль, чуть не сломав нос об пол из стекла джонджо.

— Два очка, Киноро! — крикнул мастер Ваджака, боккен таджаки коснулся шеи Мисаки сзади и замер там.

— Сдавайся! — сказал Киноро.

Мисаки хотела. Она задыхалась, руки болели от ударов Киноро. Но Робин встал бы. Робин бы еще бился, и Мисаки должна была его защищать. Упершись левой ладонью в пол, она стиснула зубы. А потом вонзила боккен в меч Киноро, отбивая его от своей шеи.

Другие ученики вопили и пели, а она поднялась на ноги, шатаясь, но Киноро вскоре снова сбил ее на пол. В этот раз она рухнула на спину, звезды вспыхнули перед глазами, боккен Киноро коснулся ее горла. Она быстро моргала, чтобы темное лицо таджаки не расплывалось над ней. На его лице не было насмешки. Мисаки не была такой нежной со слабыми бойцами.

— Ты постаралась, — сказал он, черные глаза были мягкими от сочувствия, в котором Мисаки не нуждалась. — У тебя мое уважение.

«Я не хочу твоего уважения, — с горечью подумала она. — Я хочу быть лучше!».

— Сдаешься?

Мисаки стиснула зубы. Она еще ни разу не попала. Киноро посмотрел на отца.

— Баба, ты можешь отозвать…

Мисаки взмахнула боккеном изо всех сил. Он попал по голой лодыжке Киноро с громким треском.

— Ай! — закричал Киноро. Внезапная боль заставила его ослабить хватку на его боккене, и Мисаки выбила его из его руки. Она перекатилась и оказалась на карточках с двумя мечами. — Это было нечестно! — воскликнул Киноро, держась за лодыжку.

— Одно очко, новенькая! — рассмеялся мастер Вангара.

— Баба! — Киноро возмущенно посмотрел на отца, его температура росла. Было сложно сказать, злился он больше на Мисаки или отца, но раздражение могло сделать его неуклюжим. Он повернулся к Мисаки и указал на нее. — Я теперь буду бить тебя по-настоящему.

Обычно Мисаки нравилось издеваться над соперником. Она веселилась, побеждая Робина и делая подножки Казу, но сейчас улыбаться не хотелось.

Киноро без оружия принял боевую стойку. Мисаки взвесила варианты. Благородный боец бросил бы оружие таджаке, но она забыла о чести, ударив его по лодыжке. Никому не было дела до правил в бою на улице, и если она хотела там преуспеть, она не могла позволить вежливость.

Бросив Киноро боккен, она могла его отвлечь, но его рефлексы были так хороши, что он поймал бы его в воздухе. Она не могла даже выбросить меч за ринг, парень мог как-то поймать его и там.

Оставалось только держать оба меча и думать, что можно было сделать. Она не умела сражаться с двумя мечами, но два кинжала в боях с преступниками давали ей ощущение равновесия, когда оружие было в обеих руках. Сжимая правый боккен так, чтобы бить дальше, она повернула левый обратным хватом, чтобы защищаться, если Киноро приблизится.

Острые глаза таджаки следили за движениями, он читал ее мысли. Он уже не просил отца остановить бой. Теперь он включился. Шум толпы стал ритмичным хлопаньем, словно биением сердца, постепенно ускорялся, пока два бойца кружили.

С защитой в виде меча в левой руке, Мисаки могла бить противника свободнее. Киноро был подвижным, но она смогла поймать его у края круга. Даже загнанный в угол, Киноро смог отразить ее атаку, приняв удар предплечьем, а не ребрами, а потом юркнув мимо Мисаки и уйдя из зоны досягаемости ее меча.

— Одно очко, новенькая! — заявил мастер Вангара.

Толпа одобрительно ревела, но звук злил Мисаки. Одного очка было мало. Ей нужен был убивающий удар. Придется взмахнуть быстрее, чтобы получить шанс на решительный конец. Без колебаний.

Киноро тряхнул рукой и напал на нее.

Вот! Она взмахнула… и промазала. Киноро как-то смог юркнуть быстрее, чем она могла думать. Ее левая ладонь, которую нужно было поднять, чтобы защитить центр вторым боккеном, попалась в обжигающую хватку Киноро. Она пыталась ударить правой рукой, но взмахнула до этого так сильно, что потеряла равновесие. Киноро использовал момент, чтобы перевернуть ее и обрушить на спину.

Мисаки смогла повернуться в воздухе, ноги оказались под ней, но это не помогло. Она едва коснулась земли, и ладонь Киноро ударила ее в грудь, бросая ее назад. Оба боккена вылетели из ее рук. Она услышала, как они упали со стуком, ее тело рухнуло на пол и немного проехало. Стеклянный купол кружился над ней. Она не могла дышать.

— Киноро! — сказал с упреком один из старших учеников. — Это было слишком!

— Прости! — сказал Киноро, и Мисаки смутно уловила приближение его быстрых шагов. — Ты…

— Она в порядке, — сказал мастер Вангара. — Оставь ее.

Шаги остановились.

— Но, Баба…

— Займись поединками, Киноро. На другом круге.

Глаза слезились, Мисаки смогла вдохнуть. Она просто упала. Вангара был прав, она будет в порядке. Хотя она себя так не ощущала. Она была в панике. Бой — даже поражение — еще никогда не вызывал у нее такие чувства.

До этого игра с мечом была чистой радостью. Ее талант и доступ к указаниям отца автоматически ставили ее выше девяноста процентов других бойцов, кого она встречала. И если она проигрывала — если Казу удавалось нечаянно попасть или кто-то ее сбивал — разве это было важно? Она была девушкой, и никто не считал ее достойным соперником. Это было лишь хобби — радостью, если получалось, не важным, если не выходило. Но если такая ошибка означала разницу между жизнью и смертью Робина… эта мысль не радовала. Вызывала только боль.

Она лежала, смотрела на потолок, медленные шаги приблизились, и она увидела мастера Вангару над собой.

— Тебе это не понравилось, — бодро сказал мечник.

Мисаки не сразу ответила. Она все еще старалась глубоко дышать.

— А д-должно было? — буркнула она.

— Многие бойцы обожают бросать вызов и пытаться ударить Киноро. Другим нравится дразнить его, но для тебя каждый миг был тяжелым. Для кого-то, сражающегося умело, ты презираешь это.

— Я предпочитаю побеждать.

— Многие коро предпочитают побеждать, — сказал он. — Многие не бросают глупо вызов моему сыну в бою один на один.

Мисаки лежала и медленно дышала.

— Вставай.

Мисаки пыталась, но в мышцах не было сил, и она не справилась. Все болело.

Мастер Вангара вздохнул, раскрыл ладонь и выстрелил в нее огнем. Мисаки вскрикнула и вскочила на ноги, успела спастись от огня.

— Я не видел тебя раньше, — сказал мастер Вангара. — Кто ты?

— Цу… Мисаки Цусано, — она вспомнила, что жители Яммы называли сначала имя, потом фамилию. — Я — первогодка в Лаймстоун Четыре.

— Цусано, — мастер Вангара кивнул. — Ясно. Полагаю, братьев у тебя нет?

Неплохая догадка. Это объясняло бы, почему девушка тренировалась владению мечом с отцом, но у Мисаки ситуация была иной.

— Три, — гордо сказала она, — но они не так хороши, как я.

— А ты тут, — сказал мастер Вангара. — Значит, твои родители не совсем традиционные люди.

— Они довольно традиционны, — сказала Мисаки. — Они все еще выдадут меня замуж, когда я закончу обучение тут, — пару месяцев назад эта мысль не вызывала бы странную боль в груди Мисаки. Почему в голове вдруг возникло лицо Робина?

— Интересно, — мастер Вангара скрестил руки.

— Да, Короба?

— Просто думаю, — сказал он, — зачем будущей домохозяйке быть умелым бойцом?

Мисаки упрямо нахмурилась.

— Может, для меня это просто развлечение, Короба.

— О, уверен, но ты пришла сюда не только ради веселья. Ты пришла сюда из необходимости.

Мисаки удивленно посмотрела на мечника.

— Ты пришла сюда с целью сегодня. Я видел это на твоем лице. Это что-то очень важное для тебя, раз ты бросила вызов моему сыну из всех.

— Может, я просто дура с огромным эго.

— Если бы ты ступила в тот круг ради своего эго, ты вела бы себя противнее сейчас, — уверенно сказал Вангара. — Редкое неприятнее задетого эго. Ты хотела увидеть свой уровень, и ты честно хотела быть лучше.

Мисаки кивнула.

— Меч красив сам по себе, но мне нравится решимость ученика, — мастер Вангара смотрел мгновение на Мисаки, и она нервничала, что он попросит ее уточнить, зачем она пришла тренироваться. Она не могла описать ему свою цель. Она не могла говорить ему о Жар-птице, но он не лез. Он сказал. — У меня есть время в этом сурадоне в десять ваати.

Мисаки резко вскинула голову.

— Я поищу тебе соперника твоего размера и силы. До этого, боюсь, придется тренироваться с Киноро.

— Что вы… — голова Мисаки вдруг закружилась сильнее, чем когда Киноро обрушил ее. — В-вы предлагаете учить меня?

— Не предлагаю, Цусано. Настаиваю.

— Н-но… — бойцы лучше Мисаки состязались жестоко, чтобы учиться у Макана Вангары. — Но вы не учите первогодок, — сказала она вяло.

— Я учу тех, кто нуждается во мне, — Вангара поддел носком боккен Мисаки и подбросил оружие в свою руку. — Многим первогодкам не хватает опыта, чтобы мои указания помогли им стать лучше, чем они стали бы в состязаниях с Киноро и менее опытными бойцами. Если хочешь продвинуться дальше того, что ты узнала от отца, тебе нужен я.

— Вангара Кама, я н-не знаю, что сказать. Спаси…

— Ты знаешь ката Цусано-рю?

— Да, Короба, — сказала она, хоть давно их не оттачивала, — все, кроме форм Меча-клинка.

— Хорошо, — он бросил ей боккен с ослепительной скоростью для мужчины его возраста и обрадовался, когда она его поймала. — Практикуй это. Будь готова показать их мне к сурадон, и не пытайся срезать углы. Я знаю, как они должны выглядеть.

Мисаки сжимала боккен и улыбалась.

— Мне нужно что-то брать, Короба?

— Ничего кроме этой улыбки.

— Если хочешь быть мечником лучше, тебе нужно найти цель и радость в бою одновременно. Теперь, прости, но мне нужно проследить за парой других боев.

Мисаки кивнула.

— В десять ваати, сурадон, — сказала она, убеждаясь, что ей не показалось. — Ката Цусано-рю.

— И улыбку, — сказал Вангара и пошел судить другой бой.

ГЛАВА 7: СОЛНЦЕ

Когда Мисаки спрятала меч, она забила его половицами. Это было обещание себе. Она не могла уничтожить часть себя, агрессивную и бойкую, но могла ее закопать. Так она тогда думала.

— Джиджакой быть хорошо, — сказал ей как-то мастер Вангара, — это лучший теотип для мечника.

— Почему? — спросила она.

— Самое сильное — плотное. Если ты — вода, ты можешь меняться и подстраиваться под любую форму, замораживать ее и становиться сильнее. Ты можешь быть сильной в любой форме. Ты можешь быть чем угодно.

«Я могу быть сильной в любой форме, — говорила себе Мисаки, убирая молот и гвозди. — Я могу быть чем угодно», — если она приноровилась к опасностям темных переулков Ливингстона, как сложно будет овладеть браком и материнством?

— Наги улыбается сильным мужчинам, а Нами — терпеливым женщинам, — ее мать сказала ей это в день свадьбы, сияя гордостью.

— Все будет того стоить, когда в твоих руках будет твой ребенок, — сказал ее отец. — Все будет того стоить, когда ты увидишь, как он растет.

И Мисаки верила им. Не потому, что в этом был смысл. У нее не было выбора. Если бы она не верила, что это того стоило, то что она делала бы?

И когда ее новый муж едва взглянул на нее после их свадьбы, она улыбалась. Когда ее свекор рявкал на нее, она кланялась и говорила мило, слушалась. Это все будет того стоить. Когда кожу покрывали мурашки от холодной ньямы ее мужа, она сжимала зубы и терпела его прикосновение. Это все будет того стоить.

Она не боялась физической близости, но ей нравилось таять в сладком жаре, а не среди камней и льда, холоднее, чем ее кожа. Ей нужно было тепло, смягчающее ее острые углы, но ньяма Такеру была далека от тепла. Она старалась ему поддаться. Пару раз она невольно сжималась, ее руки автоматически закрывали ее. Такеру без слов сжимал ее запястья ледяной хваткой, опускал по бокам от нее, как у куклы, и продолжал.

Всю жизнь Мисаки называли красивой. Ее муж так не думал, потому что никогда не смотрел ей в лицо, он глядел на подушки рядом с ней. Хоть их кожа соприкасалась, они были как в разных галактиках. Она смирилась со временем, что была для него лишь сосудом, рожающим его сыновей, но это было хорошо. Все будет того стоить, когда она возьмет своего ребенка.

Когда она взяла Мамору в первый раз, она выдавила улыбку. Но, когда крохотное тельце сжалось у ее груди, он был холодным, как Такеру. Она держала его близко и ждала, но радость, которую она должна была ощутить, не пришла. Она ощущала холодное эхо джийи ее мужа, пульсирующей в теле малыша, напоминая ей, что он был не ее. Он был Мацуда.

Тогда она поняла, что божественный свет, который ей обещали, не пришел. И не придет. Но Мисаки всегда была слишком упрямой — и глупой — чтобы признать свои ошибки. И она подавила слезы, выдавила улыбку и прижала малыша к себе, хотя от его ощущения ее тошнило. Она заставила себя любить его.

Мамору рос, росла и его джийя. В три года у него была аура куда старшего теонита. Утренний туман касался его кожи благоговейными пальцами, вода замерзала от его прикосновения, а капли росы стекали с травы и тянулись за его шагами. Мисаки выросла в доме чистокровных джиджак, но даже она не слышала о такой ньяме маленького ребенка.

— Вы с Такеру-сама были такими в детстве? — спросила Мисаки у брата мужа как-то вечером, когда Мамору плескался в луже во дворе. Его ладошки посылали воду высоко в воздух. Пара капель стала льдом и отскочила от крыши, другие рассеялись облачками тумана. — Ваша джийя была такой сильной в три года?

— Ах… — Такаши почесал шею. — Честно говоря, не помню. Я помню, как использовал джийя, когда дедушка Мизудори стал учить меня бою.

— Сколько тебе было лет? — спросила Мисаки.

Такаши пожал плечами.

— Пять? Может, шесть? Можешь узнать у нашего отца. Хотя… — лучше не стоит, явно хотел сказать Такаши, но не сказал. Мацуда Сусуму злился, когда кто-то поднимал тему огромной силы его сыновей. Для него это была больная тема.

— Так ты не учился использовать джийя до школьного возраста? — сказала Мисаки.

— Так обычно делается.

— Обычно, — повторила Мисаки, — но Мамору — необычный ребенок. Разве его не нужно научить контролю над этой силой до того, как он навредит себе? — трехлетний теонит обычно не обладал такой силой, чтобы это было проблемой, но способности Мамору быстро приближались к моменту, когда они станут опасными.

Такаши пожал плечами.

— Когда мальчик начнет обучение, решать его отцу, — он мягко напомнил, что Мисаки выходила за рамки своей власти.

— Конечно, Нии-сама, — она склонила голову.

— Зная Такеру, он не будет учить Мамору-куна сам, пока мальчик не познает в школе основы, — продолжил Такаши. — Я не… ой! — он поднял ладонь и остановил дугу почти замерзших капель, пока они не облили его и Мисаки. — Осторожнее, малыш! — он рассмеялся, испарил капли движением пальцев. — Ты чуть не попал по своей милой матери! Ой, — он посмотрел на Мамору. — Может, ему все-таки нужна помощь. Ты должна попросить у Такеру начать обучение раньше.

Мисаки так и сделала, но Такеру не интересовал ребенок, еще меньше — мнения жены. Как Такаши и предсказал, он сказал:

— Я — мастер-джиджака и мечник. Я не учу детей.

— Я буду тренировать его, когда он будет достоин того, чему я должен учить. Теперь принеси мне еще чаю.

Мисаки кивнула и сделала, как говорили, но решила, что кто-то должен научить Мамору контролю. Если его отец, дядя и дед не собирались, почему она не должна? Она же была его матерью, и, хоть это не подобало леди, она знала много достойных техник.

Она начала с простых игр, в какие играла с братьями в детстве, гоняя кусочки льда по полу, как машины, строя башни из снега, бросая шар воды туда-сюда, не проливая на пол. Мамору был хорош в этом, игры детей-джиджака, которые занимали их годами, ему быстро надоели, и Мисаки устраивала ему продвинутые техники.

— Нужно оставить маленькую подушку снега между костяшками и льдом, — она направляла джийя Мамору, он замораживал воду на кулачке. — Вот так. Попробуй снова.

Мамору медлил, но послушался мать и ударил кулаком по камню.

— О! — его бровки приподнялись в удивлении. — Не больно!

— В том и смысл, — Мисаки улыбнулась. — Так, даже если у тебя тонкие пальцы, как у Каа-чан, ты можешь пробить почти все, не повредив ладонь.

— Я хочу попробовать еще! — воскликнул Мамору, стряхивая воду с ладони.

Мамору практиковал удар по камню снова и снова, а дед наблюдал с другой стороны двора с кислым видом. Мисаки заметила, что всегда хмурый свекор мрачнел сильнее, когда видел, как она показывала Мамору техники, но она решила игнорировать это. Разумный мужчина не мог злиться на мать, учащую своего ребенка управлять его силой. Конечно, Мацуда Сусуму не был разумным.

Он заговорил, когда Мисаки учила Мамору сгущать кровь. Мальчику было пять, он ободрал колени на тропе перед домом. Боясь, что его плач разозлит вспыльчивого деда, она показала ему продвинутую технику, чтобы успокоить — не понимая, что это разозлит деда сильнее, чем шум.

— Мисаки! — рявкнул старик, когда она сказала Мамору попробовать самому. — Слово.

— Конечно, Мацуда-сама, — Мисаки поспешила сесть на колени перед свекром, чтобы Мамору не слышал. — Что такое?

— Что ты творишь?

— Учу сына обрабатывать рану, — сказал Мисаки.

— Это не твое место.

— Но, — возразила Мисаки, не сдержавшись, — это полезная техника для воина.

Мацуда Сусуму скривился.

— Знай свое место, глупая женщина. Что ты понимаешь в джийе воина?

«Что вы понимаете в джийе воина?» — гневно подумала Мисаки.

— Простите, — она опустила голову. — Я перегнула. Я больше не буду так делать.

— Надеюсь, — фыркнул Сусуму. — Мацуда бьются с чистой водой, без грязи. Нам не нужна твоя грязная кровавая магия Цусано, и воину не нужны советы женщины.

Мисаки поймала гнев и беспощадно потушила его, не пустив на поверхность.

— Простите меня, Мацуда-сама.

Каждый раз, когда чувство долга Мисаки подводило ее, и она хотела парировать свекру, она останавливала язык, несмотря на желание мстить, напоминая себе, что замечания не могли навредить сильнее, чем этот мужчина уже страдал. Он всю жизнь провел в разочаровании — наследник имени Мацуда был слишком слаб, чтобы исполнить Шепчущий Клинок, его презирали его родители и превзошли сыновья.

Как единственный мальчик среди дочерей, Мацуда Сусуму был единственной надеждой его поколения показать силу и талант его предков. Он не достиг Шепчущего Клинка. В отчаянии его стареющий отец научил сыновей Сусуму, как только они подросли. Такаши и Такеру оказались сильнее отца, овладели Шепчущим Клином, будучи подростками.

И что случалось с мужчиной, который всю жизнь и душу посвящал одной цели, но провалился? Мисаки полагала, что после многих лет разочарований он стал сморщенной оболочкой человека, который радовался только, мучая тех, кто был моложе и лучше него. Самым жестоким, что Мисаки могла сделать с гадким свекром, было служить, улыбаться и рожать детей, будто ее ничего не беспокоило. Самым жестоким было бы служить ее цели, как он не смог.

Она ушла от Мацуда Сусуму с поклоном и робкой улыбкой, вернулась к сыну.

— Смотри, Каа-чан! — Мамору сиял. — Я так могу. Я это делаю!

— Хватит, — Мисаки опустила ладони на ладошки мальчика, останавливая его джийю.

Его улыбка пропала.

— Я не должна была показывать тебе… Тебе не нужна эта техника. Прошу… забудь то, чему я тебя научила.

— Я не могу использовать ее снова?

Мисаки помедлила.

— Может… — она понизила голос до шепота. — Оставь ее для неприятных случаев, — сгущение крови могло спасти жизнь бойца на поле боя, и она не собиралась говорить сыну в лицо, что чистота техники была важнее его жизни. — Только для таких случаев, — строго сказала она.

— Да, Каа-чан.

С того дня Мисаки старалась помнить, что Мамору не был ее. Его достижения не принадлежали ей. Они принадлежали его отцу и деду. Научив Мамору основам, Мисаки перестала лезть в его развитие. Вскоре он пошел в школу, где настоящие бойцы — мужчины родов Мацуда, Икено и Юкино — учили его силам, как подобало мужчинам.

Мисаки была снова беременна. Она ощущала ньяму ребенка внутри, выдавливала улыбку. Она вытерпела боль родов без слез, без жалоб, она могла сделать это снова. Она не понимала, что больнее рождения еще одного сына Мацуда было потерять его.

— Ты потеряла его? — прорычал Мацуда Сусуму. — Как это понимать?

— Я… — Мисаки попыталась ответить, но голова закружилась. Линии татами стали кривыми, плыли под ее коленями. Комната накренилась. Она выбралась из пропитанной кровью кровати, где пытались принять роды, помылась и оделась, когда повитухи сказали, что свекор требовал аудиенции. Фины даже не закончили ритуалы очищения. У нее всегда было много сил, и она хорошо терпела боль, но у этого были пределы. Ее тело дрожало. Татами стал волнами. Может, если она упадет, пол проглотит ее и смоет все это…

— Глупая наглая женщина, — говорил где-то вдали свекор. Она пыталась слышать его, но доносились только кусочки. — Сыновья… сильные сыновья… причина… единственная, по которой ты тут, — он звучал недовольнее, чем обычно. Мисаки уперлась ладонью в пол, а потом упала лицом в приятные волны. — Жалкое зрелище! Ты стоила мне внука, но тебе хватает наглости не говорить. Ты — эгоистичная женщина.

— Я… — Мисаки пыталась выдавить голос. — Прос…

Она уловила удар до того, как щеку обожгло. И она осознавала, что Мацуда Сусуму бил сильно, как для старика.

— Если не можешь дать этой семье сыновей, ты бесполезна, — в тумане Мисаки уловила радость в голосе Сусуму. Наконец, она доказала, что была разочарованием, как он всегда говорил. Она не справилась с единственной целью. Она оказалась ниже него. — Не забывай, почему ты тут.

Мисаки поднялась на локтях, но не могла найти силы сесть ровно на коленях.

Сусуму над ней фыркнул с отвращением.

— Она — твоя женщина. Разбирайся с ней.

— Да, Тоу-сама, — сказал второй голос.

Мисаки так растерялась, что даже не поняла, что ее муж был в комнате. Он был таким неподвижным, ледяная ньяма так напоминала его отца, что он просто пропал на фоне. Старик ушел из комнаты, и Такеру медленно зашагал, пока не остановился у «своей женщины».

Его босые ноги возникли перед Мисаки, а с ними — край его хакама, и вдруг она ощутила тепло слез в глазах. Это было почти облегчением. Она много лет играла хорошую жену, сдерживая горе, но она уже не была хорошей женой. Она подвела его. Теперь можно было плакать. Это же ожидалось, да?

Даже если бы у нее были силы поднять голову, она не посмотрела бы на него. Как она могла? Она потеряла его ребенка. Он точно злился…

— Идем, Мисаки, — его голос был спокойным. — Тебе нужно отдохнуть.

Она не двигалась.

Такеру сел на корточки, прижал ладонь к ее щеке там, где его отец ударил ее. Жест был утилитарным — холодный предмет, чтобы ослабить боль. Он даже не пытался смотреть ей в глаза.

— Ты можешь встать?

— Простите, — голос Мисаки был тонким, слезы, застрявшие в горле, мешали ему выйти. — Такеру-сама, простите.

— Все хорошо, — он просунул руку под ее колени, другой обвил ее плечи. — Я тебя отнесу.

Такеру, как всегда, обходился с ней как с хрупкой куклой. Может, ощущал, как напряжена она была под его ладонями, и не хотел ее пугать. Может, думал, что все женщины были так хрупки, что прикосновение могло их сломать. Было невозможно понять мысли Такеру за бесстрастным выражением. Порой Мисаки это радовало. Теперь ей было невыносимо одиноко.

Она обмякла, он поднял ее на руки и вынес и комнаты. Она не знала, задрожала из-за его ньямы или по другой причине, но дрожь началась и не могла прекратиться. Это был не просто холод, не просто горе. Это была паника, вед она поняла, что он не собирался кричать на нее. Она не собиралась плакать. И если она не могла даже плакать… что за матерью она была?

— Соберись, — Такеру не смотрел на нее, глядел на пол мимо ее плеча. — Ты будешь в порядке.

Но Мисаки не была в порядке. Она была слабой, бесполезной, эгоистичной. Так ее звал Мацуда Сусуму. Она была монстром, который даже не плакал, потеряв ребенка. Какой муж звал это порядком? Какой мужчина с бьющимся сердцем мог так сказать?

Такеру опустил ее на футон, и Мисаки впилась пальцами в его хаори из последних сил.

«Останься, — отчаянно думала она. Он не мог бросить ее тут с ее тьмой, не способную плакать и двигаться. — Останься, останься».

— Отпусти, — сказал Такеру без эмоций.

Но ладони Мисаки сжали сильнее. Если он уйдет сейчас, она станет камнем.

— Мисаки, это неразумно, — холодно сказал Такеру. — Отпусти.

— Такеру-сама… — она смотрела на его лицо, искала намек на гнев, сочувствие или горе. Хоть что-то. — Простите. Я подвела вас. Я…

— Мы попробуем снова, — сказал он, словно она уронила яйца на пути с рынка. — После того, как ты вернешь силы, — ледяные ладони сжали ее руки, без усилий отцепили ее пальцы. — Отдыхай.

— Такеру, — прошептала она, он уходил. — Прошу…

— Делай, как сказано, — он закрыл дверь, и в тот миг он будто ударил ее. Нами, он будто взял Шепчущий Клинок и вырезал из нее все.

Что-то в Мисаки умерло в тот день. Она уж не видела мужа или Мамору, когда они проходили по дому вокруг нее. Каждую ночь Такеру решительно раскрывал ее кимоно, придавливал ее. Он вложил в нее еще ребенка, но она и его потеряла.

После второго выкидыша она стала считать себя куклой — твердой, не способной чувствовать и создать жизнь, ведь сама не была жива. Все слышали жуткие истории о кукловодах Цусано, управляющими кровью в телах мертвых и живых, заставляя их плясать, как кукол. Порой Мисаки гадала, не стала ли такой, не управляла ли своим телом каждый день, как куклой.

В груди куклы затрепетал пульс, когда в семью пришла Сецуко. Сецуко была первой, кто заговорил с Мисаки о выкидышах. Это была тема их первого спора… первого настоящего спора Мисаки за годы. Мисаки даже не помнила, что сказала, чтобы возмутить Сецуко — что-то о том, что была глупой или бесполезной, и Сецуко ударила лопаткой по плите.

— Прекрати это!

Мисаки могла лишь смотреть миг, а потом пролепетала:

— Ч-что прекратить?

— Ты говоришь такие гадости о себе!

— Ну… потому что…

— Плевать, почему, — рявкнула Сецуко. — Я не дам тебе звать себя бесполезной или злой, ясно? Я не потерплю этого!

— Но это правда, — возразила Мисаки. — Я не родила мужу сына за годы. У меня дважды был выкидыш. Как назвать такую женщину?

— Не бесполезной, — сказала Сецуко. — Не злой. Выкидыш не делает тебя плохой.

— Разве? Мой муж — сильный джиджака из рода, где всегда легко рожали сыновей. Если его дети умирают, не родившись, проблема не в нем, а во мне.

Мисаки думала об этом годами, решила, что это была ее вина. Она не хотела детей после Мамору. Не так пылко, как должна была. Это был грех против Наги и Нами.

Сильная джиджака, как Мисаки, могла утопить ребенка внутри себя, если не хотела его. Она не помнила, чтобы пыталась закончить беременности — оба раза она собиралась рожать детей. Даже если ее не радовала перспектива, она ожидала, что родит, но внутри нее было заперто так много горечи. Это могло вызвать выкидыш, пока она спала? Пока видела сны? Ее подсознание могло подняться, как демон, во сне и утопить детей?

— Ты этого не делала, — твердо сказала Сецуко. — Любой, кто пытается сказать, что ты это сделала, идиот.

— Но… наш свекор думал… — голос зазвенел в голове Мисаки, затыкая ее. Глупая женщина, ты это сделала! Ты убила моих внуков! Она годами сидела смирно, пока те слова проникали в ее разум, как яд. Ты убила моих внуков.

— Наш свекор мертв. Его мысли уже не важны. Иначе я бы тут не была, — окономияки, забытый на плите, стал дымиться. — Важно то, что ты думаешь. Ты думаешь, что выкидыш был по твоей вине?

— Надеюсь, нет, — Мисаки удивилась тому, как просто правда вырвалась из ее рта.

— Тогда это не твоя вина, — решительно сказала Сецуко.

Один из окономияки на плите загорелся.

— О, нет… — Мисаки двинулась к плите, но Сецуко остановила ее.

— Пусть горит! — заявила Сецуко. — Все равно вкус был бы ужасный. Слушай, я знаю, что выгляжу как тупая деревенщина — я такая — но я немного знаю о грязных делах, о которых знать не любит говорить. Моя тетя — повитуха. Она сказала бы тебе, что женщина не может избавиться от здорового ребенка, если не попытается сильно, и это часто убивает и ее. Избавиться от ребенка Мацуда было бы еще сложнее. Если бы ты была виновата в выкидышах, ты бы это знала.

Сказав это, Сецуко стала убирать бардак на плите, а Мисаки смотрела на нее в ступоре. Давно никто так не верил в нее. Она не знала, что с этим делать.

— Но если это была не моя джийя… — сказала она, ей не нравилось слышать страх в своем голосе, — то я сломана. А если я больше не могу рожать детей?

— Тогда у твоего мужа будет хороший наследник, Мамору, и тебе нечего стыдиться. Я думала, что ты говорила, что не хотела больше детей.

— Но я поэтому тут, — голос Мисаки дрожал. — Мой брак не был как твой, Сецуко. Я тут не из-за любви мужа. Я тут, чтобы рожать ему сыновей.

— Ты — инкубатор для детей? — Сецуко рассмеялась, морща нос.

Мисаки рассмеялась бы, но она была такой. И за годы это превратило ее в нечто мелкое.

— Потому он женился на мне.

— Но ты же ответила ему? — сказала Сецуко.

— У меня не было выбора, — ложь была слабой. Если бы Мисаки хотела, она могла бы убежать и сжечь мосты за собой. Это было не так просто…

— Мисаки, я знаю, что ты умная, у тебя большой словарный запас, благородное воспитание, образование в академии теонитов… но порой ты — самая глупая женщина из всех, кого я встречала.

— Ч-что прости?

— Почему бы не брать ответственность за то, чем ты можешь управлять, а не за то, чем ты не можешь?

— Я… — Мисаки думала возразить, а потом склонила голову, слова Сецуко впитались в нее. — Все рыбачки Такаюби такие умные, или только ты? — спросила она, наконец.

— Только я, — сказала Сецуко с довольной улыбкой. — Иначе как я получила красивого мужа намного выше моего положения?

— Логично.

— Слушай, сестренка, — Сецуко взяла Мисаки за руки. — Знаю, мы не так долго знаем друг друга, но ты не кажешься мне слабачкой, которая не может управлять своим счастьем.

— Я не знаю, что ты…

— Ты можешь играть со мной слабую и глупую, но это не сработает. Тут умная и сильная женщина, — Сецуко прижала ладонь к груди Мисаки. — Я бы хотела встретиться с ней.

Мисаки издала смешок — самый искренний звук, который исходил от нее за долгое время.

— Осторожнее с желаниями. Ты не…

Она сделала паузу, поняв, что чуть не сказала Сецуко о мече под половицами у их ног. Это должно быть скрытым. Не важно, как близко она была с Сецуко, эту часть она не могла раскрывать. Но даже с мечом под половицами Мисаки ощущала, что кусочек старой ухмылки приподнял уголок ее рта.

— Осторожнее с желаниями.

Половицы оставались на месте, Сецуко пробила ступор Мисаки, оживила часть ее жизни. Может, жизнь не была идеальной, может, она не была счастлива, но она смогла родить еще трех детей — Хироши, холоднее Мамору и еще сильнее в его возрасте, Нагаса с острыми глазами и заразительной энергией, и теперь Изумо.

Четвертый сын Мисаки не был так холоден, как его братья. Может, это было плохо, может, в нем не было холодной силы, которую искал его отец, но его было проще держать у груди.

— Йош-йош, — зашептала она малышу в мягкие волосы, напевая. — Все хорошо, Изу-кун. Ты в порядке.

Он проснулся всего в третий раз за ночь. Неплохо.

— Неннеко, неннеко йо, — тихо запела она. — Луна озаряет поля в росе.

На моей родине

За горами и долами

Старик играл на флейте.

Солнце давно скрылось за морем,

Сияет в зеркало Матушки в ночи.

Мои предки — капли росы на траве, ноты на ветру.

Шепот, тихий звук в поле,

Шепот — то, что для нас важно,

Вздохи всех, по кому мы скорбим.

Мои родители — капли росы на траве, ноты на ветру,

Слабый звук в поле.

Рыдания по прошлому,

Смех из-за завтрашней радости.

Ты и я — капли росы на траве, ноты на ветру.

Эхо тихого звука в поле,

Все, что вечно,

Все, что угасает.

Неннеко, неннеко йо.

Лови свет луны и сияй, капелька росы,

Ведь за горами и долами

Старик все играет,

Старик все играет…

Она допела колыбельную, Изумо вздохнул у ее плеча. Уснул. Она убрала слезы с лица малыша и медленно опустила его в колыбель.

— Вот так, малыш. Спи хорошо.

Она выпрямилась, и приглушенный звук заставил ее напрячься. Кто-то был в коридоре. Она вышла из комнаты, посмотрела на коридор и заметила движение в тенях. Она потянулась к бедру, но там ничего не было. Глупо. Меча не было там пятнадцать лет.

— Кто там? — осведомилась она.

— Прости, Каа-чан.

— Мамору, — она выдохнула, в свет лампы прошел ее старший сын. Она как-то не узнала его ньяму или силуэт. В темноте он выглядел почти как взрослый…

— Я пытался идти тихо, — сказал Мамору. — Думал, все спали.

— А я думала, что ты пробрался и уснул еще до этого, — ответила Мисаки, стараясь звучать с упреком, а не потрясением. — Ты знаешь, что уже почти утро?

— Да, Каа-чан. Прости.

— Твой дядя сказал, что он отправил тебя и нового мальчика чистить крышу. Не говор, что вы так долго справлялись с простой задачей.

— Мы столкнулись с проблемой, — Мамору смотрел на ноги. — Мы не закончили.

— Ты не только попал в беду, еще и не смог выполнить наказание? — это было не похоже на Мамору. — Иди сюда, — она поманила его в свет.

Он шагнул вперед, она скользнула по нему взглядом, по его лицу в синяках и форме в грязи. Она была так занята ребенком, а Мамору — школой, что давно не видела его. Он так вырос, пока она не обращала внимания, стал почти ростом как отец. Его худые конечности стали наполняться мышцами взрослого бойца, но царапины и синяки говорили о беспечности мальчика.

— Я в смятении, — сказала Мисаки. — Твой дядя сказал, что ты побил новичка, а не наоборот.

Мамору заерзал.

— Это… не от него. Мы упали с крыши.

— Это была ошибка.

— Мацуда не ошибаются, — так всегда говорил мальчикам Такеру, но она пожалела о словах, увидев, как замкнулось лицо Мамору. Он принял их серьезно. Ясное дело. — Эй, Каа-чан просто шутила, — она улыбнулась ему. — Переоденься, я поищу тебе еды.

— Я уже поел, — сказал Мамору, — в доме Котецу Кама. Кван-сан — новенький — был ранен после падения, и мы заглянули туда, чтобы ему поправил руку, и они настояли накормить нас.

— О, — у Мамору была тяжелая ночь. — Что ж, переоденься. Мне придется постирать эту форму, чтобы тебя в ней не увидели.

— Да, мэм, — Мамору кивнул и пошел к своей комнате.

Он вернулся в синем домашнем кимоно, чистый, с бинтами на костяшках.

— Форма, — шепнул он, протягивая матери школьную одежду.

Мисаки ожидала, что он вернется в комнату, чтобы поспать, пока она работала, но он сел на колени смотрел в напряженной тишине, как она набирала воду в кадку для стирки. Бросив туда форму, она добавила мыло и стала крутить воду правой рукой, левую держа над кадкой, чтобы капли не улетели за край.

Когда она убедилась, что кровь и грязь вылетели из ткани, она вылила грязную воду во вторую кадку и заменила ее чистой. Мамору наблюдал за ее работой, хотя будто не видел ее. Его разум был где-то еще.

— Тоу-сама… знает? — наконец, спросил он.

— Твоего отца нет дома, — Мисаки стала крутить чистую воду. — Он ночует в кабинете, так что тебя не заметили ночью.

Хотя Такеру не следил за дисциплиной. Несмотря на его силу и грозное поведение, он не был строгим, как многие родители в Такаюби. Он не бил Мамору.

— Просто… — сказал Мамору. — Я думал… ты…?

— Отругаешь меня.

Мисаки удивленно посмотрела на сына. Он просил ее злиться на него?

— Моя роль в этом доме — укачивать детей, чтобы они спали, и утешать малышей, когда они ободрали колени. Ты — маленький ребенок?

— Нет, Каа-чан.

— В таких делах — мужских делах — разбирается твой отец. Но, — продолжила она, не сдержавшись, — если хочешь, чтобы тебя кто-то отругал, я достаточно раздражена, чтобы на минутку заменить его.

— О, я… н-не хотел…

— Похоже, ты совершил сегодня много глупых ошибок, — сказала она, вытягивая воду из формы Мамору. — Как ты собираешься это исправлять?

— Я извинился перед Кваном Чоль-хи, — сказал Мамору. — Я думал, что пойду в школу раньше и закончу убирать крышу сам.

Мисаки посмотрела на небо и приподняла бровь.

— Рассвет, сын. Когда ты будешь спать?

— О, — Мамору моргнул. — Наверное, не буду.

— Вряд ли это умная идея, — сказала Мисаки. — Сон важен для растущего юноши, — конечно, она не могла ругать его, ведь сама не спала ночам в четырнадцать — Наги, Мамору уже того возраста, какого была она тогда? Когда это произошло? — Тебе стоит полежать и хоть немного отдохнуть.

Мамору рассеянно покачал головой.

— Вряд ли я могу.

Мисаки пригляделась к его лицу и поняла, что он не просто устал. Ему было больно.

Что такое? Она хотела спросить, но такое не спрашивали у мужчины и воина, даже если ты была его матерью.

— Обычно ты не дерешься с другими учениками, — отметила она.

— Знаю, — Мамору посмотрел на свои колени. — Я… — он заерзал. — Я могу сказать, почему? — вопрос невольно вылетел из его рта.

— Я могу сказать тебе, почему я ударил его?

— Если ты не смог сдержаться, мне не нужны оправдания, — строго сказала Мисаки, — как и твоему отцу. Когда он услышит об этом…

— Пожалуйста, — голос Мамору был сдавленным. — Я не… я не пытаюсь оправдать себя. Просто… — в его глазах было отчаяние, которое Мисаки не помнила там. Что с ним случилось?

Она не успела обдумать это, тихо сказала:

— Расскажи мне.

— Кван-сан говорил плохие предательские вещи против империи. Он сказал, что история, которой учит Хибики-сэнсей, не правда. Он сказал, что во время Келебы тут, на острове Кусанаги, умерло много людей, как и в других местах Кайгена, и ранганийцев прогнало подкрепление Яммы. Он говорит, что империя скрыла смерти всех тех людей, — Мамору следил пристально за ее лицом. Ждал реакции.

— Ясно, — сухо сказала она.

— Да? — голос Мамору сорвался. — Это все, что ты скажешь?

— Что еще я должна сказать?

— Ты… ты… — Мамору смотрел на нее, как утопающий на берег вдали, и Мисаки поняла, что он ждал, что она озвучит свои мысли. Она была его матерью, у нее должны быть ответы, она должна была его направить. — Ты должна что-то сказать, — заявил он.

— Я… — Мисаки открыла рот, закрыла его, прикусила щеку изнутри. Наконец, она сказала. — Твой отец не был бы рад, если бы ты повторял такое в его доме.

Мамору со стыдом опустил взгляд, и она ощутила прилив вины. Она должна была направить его…

— То, что сказал тот мальчик, можно назвать изменой.

— Знаю, Каа-чан, прос…

— Но это правда.

Мамору вскинул голову, покрасневшие глаза расширились от шока.

— Каа-чан!

— Не повторяй это, — быстро сказала она, — никому. Я не должна объяснять, что такие слова неприемлемы для Мацуда.

— Но… — Мамору, казалось, был на грани панической атаки. Его глаза стали стеклянными, словно мир раскачивался перед ними. — Но если это правда… — Мисаки смотрела, как колесики крутились в голове мальчика, ощущала немного паники в своей груди. Что она сделала? Чем она думала? Мамору было четырнадцать — нестабильный, впечатлительный — и он был Мацуда. Чем она думала, говоря ему правду? — Почему ты это сказала? — осведомился Мамору вместе с возмущённым голосом в голове Мисаки. — Почему ты сказала мне это?

— Потому что решила, что ты достаточно взрослый, чтобы это выдержать, — Мисаки скрыла тревогу за резким тоном голоса. — Ты же Мацуда? Соберись.

— Н-но… но… — Мамору был так потрясён, что не мог подобрать слова, не то что совладать с дрожащей ньямой, которая тянула за воду в кадке, она плеснула за край. — Ты говоришь, что Хибики-сэнсей говорил не правду о нашей истории. Империя врала…

— Я сказала тебе не повторять это!

Мамору вздрогнул, как от удара.

— Прости, — он опустил голову. — Я н-не забуду. Прости.

Он сжал перевязанную ладонь другой рукой, согнулся. Мисаки ощущала от него боль. Не только физическую боль, он принимал побои хуже, чем это, на тренировке. Его ньяма бушевала, ужасающая сила, которую он унаследовал от отца, извивалась, как змея, пытающаяся высвободиться из своих петель, душила себя и кусала в смятении.

Ее мальчик был в агонии.

И Мисаки испытала укус чего-то, что давно не ощущала: защитный инстинкт, сильное желание укрыть, утешить, исцелить любой ценой. Она полагала, что такое должна была ощущать хорошая мать к своим детям каждый миг. Она не ощущала такого с Рассвета. С тех пор, как ей было что защищать.

Она нежно сжала руку Мамору.

— Посиди со мной, — сказала она.

— Если пойдешь в школу коротким путем, можешь пару сиирану посидеть с мамой. Давай посмотрим на рассвет.

Крыльцо дома Мацуда было с видом с горы. Когда день был ясным и без облаков, Мисаки видела вплоть до мерцающего океана. Холодным утром, как это, нижняя часть горы пропадала в тумане с моря, который менял цвет в растущем свете. Сейчас он был бледно-голубым, близким к лавандовому.

Мисаки сидела, поджав ноги под себя, сложив ладони на коленях, выглядя как скромная домохозяйка, как она делала пятнадцать лет. Мамору рядом с ней скрестил ноги, подражая напряженно позе отца, но его сердце билось быстрее, чем когда-либо у Такеру.

Несмотря на покой горы вокруг них, Мисаки была тревожна. Мамору поставил ее в тяжелое положение. Она хотела успокоить его боль, но не могла сделать это бессмысленными утешениями домохозяйки. Ей нужно было в этот раз быть честной. А ее честность заржавела.

— Знаешь, я… — она начала с маленькой правды, проверяя ощущение. — Я никогда не любила холод.

Мамору посмотрел на нее с вопросом в глазах.

— Я достаточно холодная — по моей ньяме и личности — и мне хватает этого самой. Мне нравится, чтобы остальной мир давал немного тепла моему льду. Я знаю, что джиджака корону должны ненавидеть огонь, но я завидую тебе, когда ты уходишь учиться у печей. Тепло тяжело найти в этой деревне… Потому я смотрю на рассвет, когда выпадает шанс.

Мисаки с тоской смотрела на туман.

— Мне нравится, когда солнце на горизонте только начинает виднеться. Мне нравится, как оно озаряет туман, а потом прожигает его. Та яркость напоминает, что за горой есть мир, за Кайгеном. Какими бы холодным ни были ночи тут, солнце где-то встает. Где-то оно кого-то согревает.

— Ты была там, — сказал Мамору через миг. Он говорил осторожно, шел за ней робко на новую территорию. — Ты никогда не говоришь об этом, но тетя Сецуко говорит, что ты была в академии теонитов вне Кайгена, в другой части мира.

— Это было давно, — сказала Мисаки. — Я была твоего возраста.

Они долго молчали. Мамору не один раз вдыхал, словно хотел заговорить, а потом передумывал. Его тело замерло, глаза смотрели вперед, но напряжение в его ладонях и стук сердца выдавали его. Он боялся, поняла Мисаки, боялся спросить, что она знала о мире снаружи.

Его страх был понятен. Не просто так Такеру запретил обсуждать школьные годы Мисаки. Многое, что она знала, шло вразрез с кредо Мацуда и считалось бы изменой Империи. Она не могла дать Мамору свои знания из Рассвета, как бы он ни просил.

Но ей нужно было что-то сказать.

— Слушай, сын… когда я была в твоем возрасте, мне пришлось столкнуться с правдой, ломающей мир. Это случается, когда встречаешь не таких, как ты, людей. Ты научишься со временем, что мир не сломан. Просто… кусочков в нем больше, чем ты думал. И они все соединяются, просто не так, как ты представлял, когда был юным.

— Но как? — голос Мамору дрогнул. — Я не понимаю. Как мне их сложить? Если все не так, как я думал… Каа-чан, прошу… что мне думать?

— Это тебе нужно решить самому, — сказала Мисаки. — Это часть становления взрослым.

Мамору покачал головой.

— Что это означает?

— Ребенок не несет ответственность за его решения. Ребенок может верить, что родители скажут ему, что делать. Мужчина доверяет себе.

— Но… разве все мы не дети империи? — спросил Мамору, и, конечно, он так думал. Это ему говорили в каждой истории и песне с тех пор, как он научился говорить. — Разве мы не должны доверять нашему правительству?

— Наверное, — сказала Мисаки и не сдержалась, — если хочешь быть ребенком навеки. А ты хочешь, сын? — она резко посмотрела на Мамору в растущем свете. — Или хочешь быть мужчиной?

— Я хочу быть мужчиной, — решительно сказал Мамору. — Просто… я не понимаю, Каа-чан. Я — коро, Мацуда. Когда я вырасту, я должен быт мужчиной, который действиями меняет историю. К-как мне это сделать, если я даже не знаю, что происходит?

Справедливый вопрос, на который не было простого ответа.