«Джими Хендрикс. Предательство»

Джими Хендрикс, Предательство

Интимная история преданной музыкальной легенды

Шэрон Лоуренс

С точки зрения техники игры, я не гитарист.

Беря в руки гитару, я хочу только одного -

правдиво выразить свои чувства.

— Джими Хендрикс

Пролог, 9 февраля 1968 года

Невольно глаза уставились на копну тщательно взбитых и уложенных чёрных волос. Приятное лицо и взгляд, искрящихся чёрных глаз, направленный прямо на меня. Широкая улыбка, располагающий, даже я бы сказала, слишком тихий голос:

— Спасибо, что зашли сегодня.

Итак, это был Джими Хендрикс. Фотографии в экзотических позах из английских газет, которые я с опаской разглядывала прежде, предполагали что–то ужасное. Но этим вечером я познакомилась с застенчивым, очень предупредительным молодым человеком.

— Шарон, — сказал Лесли Перрин по телефону. — Я только что прилетел из Лондона и хотел бы тебя познакомить с одним очень необычным человеком, его зовут Джими Хендрикс, и сегодня он играет недалеко от Диснейленда.

Вот уже несколько лет как Лесли Перрин — известная фигура в прессе и в музыкальном мире Лондона, подобный Юпитеру, но очень подвижный и восприимчивый, крепко сбитый, вечно с сигаретой в зубах, среднего возраста эксперт в связях с общественностью, его клиентами были совершенно разные люди, от Франка Синатры до Камней. И вот теперь в свой реестр подопечных он включил Джими Хендрикса. Его девизом были слова на его визитке: "Звоните мне в любое время, будь то день или ночь!"

— Это было бы здорово, Лес, но не могли бы мы встретиться в другое время? Я, конечно, рада вас видеть, но, может быть, завтра? За ланчем? Ужасно тяжёлая неделя выдалась, я совершенно не в форме, да ещё этот дождь льёт, не переставая.

Так как меня только что приняли на работу в Международное Пресс–Агентство, ЮПИ, в Лос–Анжелесское отделение, в те годы самую мощную организацию, то я каждый день встречалась и брала интервью у знаменитостей и у известных кинозвёзд. В голосе Леса прозвучала растерянность и мне стало стыдно за свою минутную слабость, так как я знала, что Перрин был совершенно незнаком с тем, что происходит в Лос–Анжелесе тем более, что был полностью сражён непрекращающимся дождём в обычно солнечной Калифорнии. В мыслях пронеслось, что Лес близко знаком со всеми моими лондонскими друзьями–журналистами и вспомнилось, как он по–отечески отнёсся ко мне в прошлый мой визит в Англию:

— Где мне вас подобрать, Лес?

Вот так я познакомилась с Хендриксом, хотя ехать мне в тот момент никуда не хотелось.

Шины моего голубого Доджа–Дарта визжали по гладкому скользкому покрытию автострады на Анахейм, впереди было тридцать миль серого, мрачного ливня. Мы дымили сигаретами, и Лес веселил меня последними музыкальными новостями бурлящего Лондона. Наконец, прокрутившись по съезду с автострады, мы медленно свернули в сторону к Анахеймскому Дворцу Съездов. Он вмещает около восьми тысяч зрителей, поэтому стоянка была давно уже забита, и нам пришлось въехать чуть ли не за кулисы, остановившись у входа на сцену.

Я с трудом пробралась за спиной Перрина в переполненную артистическую, и он представил меня барабанщику Мич Мичеллу и бас–гитаристу Ноэлу Реддингу, двум довольно милым и любезными англичанам. Разговор зашёл о недавнем "Британском вторжении" — так называли возросшее в 60–х количество английских групп гастролирующих по Америке, и о пресс–конференции проведённой их группой на крыше одного из нью–йоркских небоскрёбов. Я смеялась, не переставая, над их шероховатыми шутками, особенно когда они прокомментировали наше "полетать".

Лес взял меня за руку и открыл дверь, там мы увидели Джими Хендрикса, на нём была шёлковая тёмно–фиолетовая рубашка, бархатные брюки и чёрная шляпа и бархатная же безрукавка, я никогда прежде не видела, чтобы поп–музыканты одевались с такой элегантностью. Хендрикс выглядел так, как если бы его только что снимали для обложки журнала Вог. Его лицо и его голос выдавали смущение:

— Всего лишь подстраиваю гитару, — произнёс он.

Не прошло и четверти часа, как вернулся улыбающийся Лес, который вышел поболтать с другими музыкантами Вторжения [кроме Опытов, которые возглавляли эти гастроли, там были Eire Apparent, Soft Machine и Эрик Бёрдон], и застал нас с Джими за оживлённой беседой. Я рассказала Джими, что уже видела Опыты вскоре после Монтерея, когда его трио открывало концерт Мам и Пап в Голливудской чаше.

— Я подумала тогда, что это отличная идея с Сержанта Пеппера начинать выступление, — сказала я ему. — Великолепная песня для сплочения толпы.

Глаза Джими загорелись, ему понравился этот комплемент и он, казалось, почувствовал, что я просто сказала то, о чём думаю. Мне нравилась музыка, и я знала её, я переслушала всё от Эллы Фитцджеральд до Чайковского, от Рэя Чарльза до Битлов. Мои самые ранние воспоминания связаны с родительским проигрывателем, в котором оживали удивительные голоса и пленительные мелодии, от негритянских религиозных гимнов до концертов Гершвина. В колледже у меня был приятель, заядлый коллекционер, он не пропускал ни одной новой поп–пластинки, и мне всегда скучны были люди, не слушающие музыку.

— Моя мама осталась в ужасе от выступления вашей группы, тогда в Чаше, — продолжала я. — Но ей понравились ваши песни и особенно как вы были одеты. "У этого парня отличный вкус", — сказала она мне. Ей всегда нравились красивые ткани.

Его глаза расширились от изумления:

— Послушать нас ты взяла с собой свою маму?

— В Калифорнии, — попыталась я ему объяснить, — наша Голливудская чаша — это место, куда обычно приходят семьями, устраивают пикники и слушают музыку под звёздами. Такая вот у нас летняя традиция.

Джими кивнул.

— Скажи ей, мне тоже нравятся разные ткани.

Мне показалось, что на этом он захочет завершить нашу беседу, но на самом деле он задумался, будто что–то вспоминая, и я продолжила:

— У мамы в шкафу полно всяких лоскутков, оборочек, кистей, кружев, она здорово шьёт.

Джими, похоже, понравилось слушать про всё это, потому что он сказал, задумчиво растягивая слова:

— Если бы у меня было место, где всё это хранить, я тоже собирал бы такие вещи.

— А я собираю пластинки, — сказала я, — их у меня — несколько сотен. Первую я купила, когда мне было всего десять. А теперь, благодаря своей работе, меня приглашают на предварительный просмотр каждого нового кино, а пластиночные компании присылают мне каждую новую пластинку.

— Да они все, должно быть, просто влюблены в тебя! — смеясь, ответил он.

— Что ты, они просто ждут от меня хорошей рецензии. Я была наивна, бросила колледж и увлеклась этой работой. Я совсем недавно поняла, что ничего тебе не дают просто так и рано или поздно приходит время за это платить.

Хендрикс посмотрел на меня как–то особенно серьёзно и произнёс:

— Нет, это не так.

Но тут вошёл Лес, посмотрел на часы и сказал:

— Джеймс, я думаю, тебе пора на сцену.

— Скоро увидимся! — улыбнулся мне Хендрикс.

Он поспешил в артистическую, оттуда как раз в этот момент выходил Эрик Бёрдон. Я уже видела его прежде, всего пару раз до этого, а он, схватив меня за руку, увлёк за собой:

— Скорее, пошли, нельзя пропустить игру Джими.

Эрик только что уже "разогрел" семь тысяч молодых сердец, пришедших в этот вечер посмотреть шоу. Большинство стояло в нетерпеливом ожидании выхода Опытов на сцену. Я не сомневалась, что многие из них уже видели незабываемый дебют Опытов Джими Хендрикса на поп–фестивале в Монтерее предыдущим летом.

Минуты не прошло, как Хендрикс был уже на сцене, только что очаровавший меня своим открытым сердцем молодой человек в мгновение превратился в самого развратного, возмутительного и одновременно приковывающего к себе внимание исполнителя какого когда–либо я видела. Оглядываясь назад, могу сказать, что его выступление, тогда в Голливудской чаше, больше походило на поведение дрессировщика, укрощающего дикого зверя. Только вместо зверя в руках у него была его гитара. Он укрощал её, играя на ней зубами, языком, он играл, держа её за спиной или даже лёжа на полу сцены, но всё это выходило очень гармонично и естественно. Я видела выступления и Битлов, и Камней, и Боба Дилана, но я никогда не видела, чтобы кто–нибудь так откровенно вёл диалог со своей гитарой. Как мы все, я привыкла концентрироваться на солисте, а в этот вечер на меня обрушился целый мир ярких, сдирающих кожу звуков, вырывающихся из этого белого Стратокастера, на котором Хендрикс играл, казалось, не прилагая никаких усилий. В какой–то момент я поймала себя на мысли, что гитара его — это просто часть его тела. Да, именно так это и было. Загипнотизированная им публика едва ли была способна заметить, что на сцене находились ещё два музыканта, пока Мич Мичелл не погрузился в соло на барабанах. Несмотря на то, что прожектор был направлен только на Хендрикса, это был настоящий ансамбль. И хотя с первого взгляда могло показаться, что играли ребята так, как если бы встретились здесь впервые, но на самом деле они работали в крепкой связке, что, в общем–то, можно редко встретить в выступающих поп–группах. Ноэл и Мич создавали крепкий фундамент для Джими и все трое хорошо понимали, как достичь волшебства. Продолжительные аплодисменты постепенно перешли в сплошной рёв одобрения. Толпа ловила каждое слово, пропетое этим тихим, трогающим за душу голосом, перемежающиеся стеснительными пояснениями, сказанными прямо в микрофон. Один парень, сидящий позади меня, сказал своему другу:

— Слушай, это же Хендрикс говорит нам с тобой!