«Осколки памяти»

Игорь ДОБРОЛЮБОВ

ОСКОЛКИ ПАМЯТИ

ПОМНЮ И ЛЮБЛЮ

Михал Ильич в очередной раз захворал, и я приехал проведать его в Центральную клиническую больницу. Народу в фойе ЦКБ, как обычно, было много. Я зашел в бюро пропусков и увидел у окошка двух человек из Бе­лоруссии, имевших отношение к киностудии. Затершись подальше в толпу, я наблюдал, как решается вопрос, и вдруг дежурная говорит им: "Нет, Михал Ильич не мо­жет сейчас вас принять. Просил перенести встречу". Они ушли.

Услышав, что Ромм отказал посетителям в аудиен­ции, я тем не менее решил дождаться своей очереди и, дождавшись, пошел ва-банк: "Скажите Михал Ильичу, что тут к нему еще один “клиент”, его студент Добролю­бов Игорь". Она набирает телефонный номер:

- Михал Ильич, к вам Игорь Добролюбов.

- Немедленно пропустить! - раздается из трубки.

- Пожалуйста, проходите, - говорит она и описы­вает мне путь-дорогу до палаты.

Я лечу по всем этим коридорам - и возникаю в боль­ничном номере Михал Ильича (палата была двухмест­ная, но вторая койка пустовала).

Встречаемся, обнимаемся.

- Как здоровье, Михал Ильич?

- Все в порядке! Как я рад, что ты приехал! Бери та­буретку, садись, сейчас я тебе кое-что покажу, и ты пой­мешь, чем я тут занимаюсь.

Михал Ильич достал магнитофон. Включил.

- Первый рассказ ты слышал, - напомнил он.

Первый рассказ, записанный на пленку, я действи­тельно слушал еще у Михал Ильича дома - "Тост Толи Шенгелая". Веселый, чудной и очень умный рассказ. Мне показалось, что я его запомнил от первой до пос­ледней буквы, просто "переписал" с бобины в свою го­лову.

- Это будет начало книжки, - сказал Михал Иль­ич. - А вот дальше.

Я прослушал все наговоренное Роммом на пленку.

- Ну, как? - спрашивает.

Спрашивать меня "ну, как?", когда я влюблен в него, когда все, что он делает, для меня - великолепно, гран­диозно! Это действительно было грандиозно.

Посидев еще какое-то время, я ушел. Оглушенный...

Все это навсегда осталось со мной. И вот сейчас, когда я нахожусь в таком тоскливом, печальном состо­янии, когда мне не дают возможности работать, и я практически отлучен от кинематографа, осколки памя­ти вдруг вернули меня к тому времени. Михал Ильичу тогда тоже было непросто: он тоже не снимал, он даже болел, но он продолжал работать - "писал" свои уст­ные рассказы. Потом, благодаря усилиям его дочери Наташи Кузьминой Союз кинематографистов издал книгу. Много позже, когда Наташа осталась уже совер­шенно одна, она мне рассказала о судьбе сочинений Ромма: каждый рассказ множили и кассеты раздавали друзьям, чтобы записи не попали в чужие руки и не были уничтожены.

Сегодня, не позволяя мне завыть от безделья, от угнетенности своим положением, от теперешнего состояния моей души, один из осколочков памяти вдруг стал таким ясным, прозрачным, светящимся, словно говорящим: "А что же ты? Давай по стопам учителя, и что сможешь, сде­лай!".

Я эту книгу посвящаю своему дорогому Учителю - Михаилу Ильичу Ромму.

Если книга не удастся, я заведомо прошу у него про­щения. А если приблизительно получится, то и за это я благодарю Михаила Ильича, ведь несмотря на то, что во ВГИКе Ромм учил меня режиссуре, своим примером он еще и заставил меня заняться делом, мне не прису­щим, хотя до ВГИКа я и окончил факультет журналис­тики.

К осколочкам памяти, которые я буду собирать на ваших глазах, я отношусь очень ревностно и хочу, чтобы в книге, посвященной Ромму, были воспоминания толь­ко об очень хороших людях, которые в моей жизни сыг­рали определенную роль. На этих страницах не должно быть имен ни подонков, ни подлецов, ни мерзавцев, ни предателей, которые в жизни были и есть. Думается, что они, если, конечно прочитают, обязательно вспомнят свои поступки, свои деяния, но я их упоминать не хочу и без вынужденности не буду.

Первый съемочный день каждой новой кинематогра­фической картины обставлен своеобразно. Многие, включая самих кинематографистов, совершающих данный обряд, не понимают, зачем это делается, но происходит следующее.

- Внимание, приготовились! Аппаратная, мотор! - произносит режиссер.

- Есть! - отвечают оттуда.

Тогда режиссер (либо второй режиссер, либо ассис­тент) берет специально принесенную загодя тарелку, недорогую, простую, и шваркает ее о штатив камеры или о железную площадку, на которой стоит камера. После это­го раздается режиссерское:

И все бросаются собирать себе на память по оско­лочку.

Как я думаю, смысл этого действа заключается не только в том, чтобы все прошло удачно, но также в том, чтобы все из съемочной группы доработали до конца и по завершении могли принести свой осколочек, свою леп­ту и вновь сложить тарелку. Однако самого сбора воеди­но глиняных кусочков никогда не происходит, по край­ней мере, в моей практике не происходило: все настолько выматываются и так устают за время работы над карти­ной, что уже не до этого.

"Внимание, приготовились! Начали!" - и тарелка бьется... Вот так мне хотелось бы и начать свою книгу. Только хочется отчего-то, чтобы тарелочка эта была по­крыта тонким зеркальным слоем серебра, в котором отразилось бы все. Но так не бывает, к сожалению, и ты вспо­минаешь жизнь по фрагментам своей разбитой памяти, и это очень кропотливый труд. Да, наверное, и не надо пы­таться вспомнить все: остается, врезается лишь то, что очень дорого тебе, что тебя восхищало, возмущало, рани­ло, удивляло, приносило тебе счастье.

Жизнь преподнесла мне в качестве подарка удиви­тельных людей, и, перебирая в памяти свои картины, я сразу вспоминаю тех, кто помогал их делать: и актеров, и авторов сценариев, и операторов - всю съемочную груп­пу. О них говорить интересно.

Однажды на своем творческом вечере я отказался от традиционных ведущих, кинокритиков, и решил вести встречу сам. Посмотрел все свои картины, выбрал фраг­менты, договорился с механиком показывать их в опре­деленной очередности. Я захотел построить этот творчес­кий отчет таким образом: рассказать о людях, с которыми мне посчастливилось встретиться, работая над картина­ми. Михал Ильич Ромм говорил, что нужно непременно узнать, что за человек тот, кого приглашаешь снимать­ся. Это были дивные люди.

К сожалению, многих уже нет в живых: Макаровой, Санаева, Даля, Новикова, Дубашинского... Всех не пере­числить. Встречи с этими людьми и они сами были для меня незабываемыми...

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Жили-были...

Всем своим нутром я помню до сих пор вкус подсол­нечного жмыха - лакомства, которое мы, пацаны, вы­прашивали на маслобойне в те нечастые дни, когда я жил у папы в тайге.

Помню, большой дяденька выкатывал плоский круг размером с колесо и, отламывая от него кусок за куском, раздавал нам по одному - ешьте, ребятки...

Родился я в Новосибирске в 1933 году, 22 октября, так что мой возраст уже серьезный, и юбилей в 2003 году был тоже серьезный. Раньше, когда свое 70-летие отме­чали мои старшие товарищи и коллеги, они мне каза­лись поставленными куда-то на вершину искусства, на постамент и казались такими старыми. А тут вот и я их догнал и ничего не ощущаю, ничего страшного, оказы­вается - вроде, все так и должно быть.

Жили мы в городском районе, который местные жите­ли называли Закаменка: он выглядел, как спускающийся вниз лог, как огромная впадина с самодельными домишка­ми. Народная молва рассказывала, что в прежние времена в Закаменку по этапу отправляли из Марьиной Рощи ссыль­ных. Оттуда мы вскоре перебрались ближе к центру. Помню нашу улочку и одноэтажный кирпичный дом.

Семья у нас была любопытная. Папа - инженер-геодезист, работал в тресте "Запсибзолото" и большую часть своей жизни проводил в тайге в экспедициях. По­мню, как время от времени я выезжал к нему. Особенно ярко отложилась в памяти поездка, когда на телегу, на которой мы ехали, вдруг вспрыгнул бурундук - такой щекастый, красивый. Посидел, посмотрел - и исчез. Это была настоящая сибирская тайга, она казалась мне тог­да таинственным, неизведанным миром.

Одна из зим запомнилась мне чрезвычайным пере­полохом дома: я засунул себе в нос кедровый орешек (их в Новосибирске щелкали все сплошь и рядом). Достать орех никак не могли, поднялась паника. Дедушка, свет­лая ему память, посадил меня в санки и повез в больни­цу, но на полпути вдруг сказал: "Ну, вот и все". Оказыва­ется, вместе с накопившейся в носу жидкостью (назовем это так) орешек вылез сам по себе и спокойно разместил­ся на подбородке.

Тротуары на нашей улице были деревянные, летом ходить по ним опасно было, и однажды я загнал в ногу занозу: вошла строго вертикально в большой палец. Боль была ужасная. И опять дедушка успокоил; "Подожди, нечего хныкать. Ни к каким врачам пока не поедем, а если дело осложнится, завтра я тебя свожу в больницу". Пря­мо около тротуара дедуня нарвал листьев подорожника, промыл их, чуть распарил, обернул мне вокруг пальца, и я лег спать. А утром он все это развязал и уже наполови­ну торчавшую занозу легко вытянул.

Дедушка был мастер на все руки. Мне казалось, что он умеет делать все: и валенки катать, и дома строить, и печки класть.

Я в основном при нем воспитывался - папа-то все в экспедициях - и ужасно деда любил. И боялся, хотя он не наказывал никогда. Я боялся его слова. Он говорил: "Внучок, этого нельзя делать - грех". Например, то, что нельзя брать чужого, было сказано им как-то так, что с тех пор и по сей день (это как вбито в голову!) я чужую вещь не возьму. Будет лежать кошелек, и оттуда призывно торчать деньги - не подниму, рука не совершит этого действия.