«О предударных гласных в говоре Москвы XVI века»

О предударных гласных в говоре Москвы XVI века (fb2) - О предударных гласных в говоре Москвы XVI века 41K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Владимир Николаевич Сидоров

О предударных гласных в говоре Москвы XVI века

В. Н. Сидоров (Москва)

В изучении истории говора Москвы заметное место принадлежит работам Л. Л. Васильева и В. В. Виноградова по истории звука ѣ.

В своей статье «К истории звука ѣ в московском говоре в XIV — XVII вв.»^[1] Л. Л. Васильев установил, что среди грамот, «писанных на Москве или в других местах, но людьми московскими», с 20‑х годов XVI столетия встречаются такие, «в которых удерживается древнее ѣ исключительно только в слоге под ударением». Анализ употребления «букв ѣ и е в 142 московских грамотах (с 1520 г. по 1625 г.)» привел его к признанию, что в последовательном написании ѣ только под ударением отражается живое московское произношение, сохранявшее в ударяемом слоге старое различие между е и ѣ.

Наблюдения Л. Л. Васильева были подтверждены и дополнены в «Очерках по истории звука ѣ в севернорусском наречии»^[2] В. В. Виноградовым. На основании изучения московских грамот XIV и XV вв. он прежде всего уточнил время возникновения звуковой черты, замеченной Л. Л. Васильевым. Оказалось, что уже «с середины первой половины XV в. известны московские грамоты, знающие замену ѣ через е в разных сочетаниях — в безударном положении» (стр. 301). Наиболее ранние грамоты — это договорные «№13 — 1428 г. — две грамоты вел. кн. Вас. Вас. и дядей его (С. Гос. Гр. и Дог., №40 и №44)» (стр. 308, см. также стр. 295). Начиная с них, можно наблюдать, как «случаи замены неударяемого ѣ через е, единичные в рукописях середины первой половины XV в., учащаются со второй половины XV в. и решительно преобладают над примерами сохранения ѣ в этом положении к концу XV — нач. XVI в.» (стр. 306). Подобная орфография обнаружена В. В. Виноградовым помимо грамот еще в огромном числе других письменных памятников XIV — XVII вв., причем не только «писанных в Москве или московскими людьми, как утверждал Л. Л. Васильев», но вообще в рукописях, в которых сказывается московское влияние (стр. 316).

Произношение, отразившееся в памятниках, передающих безударное ѣ через е, преемственно восходит к фонетической системе московского говора, в котором ѣ и е различались во всех положениях не зависимо от ударения. Об этой более ранней системе свидетельствуют московские грамоты XIV и нач. XV в. Вместе с тем они обнаруживают большое сходство с памятниками Ростово-Суздальской Руси. Так, по мнению В. В. Виноградова, «не подлежит никакому сомнению близость орфографических явлений, наблюдаемых в Лаврентьевском списке летописи, к графике московских грамот XIV в., если исключить слабые следы местного северорусского просторечия. В особенности это обстоятельство отражается в характере употребления ѣ и е в этих рукописях» (стр. 286).

К памятникам Ростово-Суздальской Руси, в которых «буква е на месте этимологического ѣ наблюдается в тех же случаях, как и в Лаврент. сп. летописи», В. В. Виноградов относит Сборник Чудова монастыря №20 с «большинством почерков», датируемых «серединой второй половины XIV в.» [Чтения в Общ. ист. и др. росс., 1889, кн. III (стр. 289)] и Евангелие XIII — XIV вв. [Публ. библ. F п. 1, №12 (стр. 291)].

Наблюдения В. В. Виноградова над употреблением ѣ и е в московских грамотах и ростово-суздальских письменных памятниках XIV в. подтверждают представление о ростово-суздальской, следовательно севернорусской, основе говора Москвы. Вместе с этой основой старый московский говор получил в качестве одного из элементов северной системы вокализма фонему ѣ, отличную по своему звучанию от е.

Письменные памятники Москвы XIV и нач. XV в. показывают, что в ее говоре гласная ѣ выступала в виде особой фонемы не только под ударением, но и, как в ряде других севернорусских говоров, в безударных слогах. Затем, начиная со второй четверти XV в., безударное ѣ начинает передаваться на письме буквой е. В. В. Виноградов убедительно доказал необходимость «склониться к фонетическому истолкованию данных московских памятников относительно ѣ и е и отвергнуть объяснения А. И. Соболевского» (стр. 323), считавшего написание е вместо ѣ не под ударением чисто графической чертой. Следовательно, передача на письме безударного ѣ буквой е свидетельствует о различном произношении ѣ под ударением и без ударения. Но какой именно звук соответствовал букве е в этом случае?

В основном имелись две возможности для возникновения написаний с е вместо ѣ в безударных слогах.

Во-первых, так могло получиться в том случае, если в говоре Москвы сформировался ёкающий вокализм с предударным ʼо не только из е, но и из ѣ перед твердыми согласными. Говоры с подобным вокализмом отмечены на территории владимиро-поволжской группы говоров^[3] во Владимирской, Ивановской, Горьковской и Ульяновской областях, а также в Марийской и Мордовской АССР^[4], т. е. как раз на территории Ростово-Суздальской Руси и к востоку от нее.

Во-вторых, е могло писаться на месте безударного ѣ в силу общего изменения в московском говоре XV в. безударного ѣ в е. Именно таким образом понимает это явление В. В. Виноградов, объясняя его как последствие заимствования «южновеликорусского ударения и распределения экспираторной силы» (стр. 347).

Действительно, из двух предположений относительно фонетической основы московских написаний е вместо ѣ в XV — XVI вв. второе представляется более вероятным. В Москве XV в. как одном из «господствовавших культурных центров», где обычно складывались «особые наречия, своеобразные κοιναὶ διάλεκτοι, сглаживавшие резкие диалектические особенности окружающих народных говоров путем взаимной ассимиляции сталкивавшихся в этих центрах говоров и нивелировки их наиболее ярких отличий»^[5], не было условий для усвоения или самостоятельного развития такой яркой северной и к тому же локально ограниченной диалектной черты, какой является произношение безударной гласной ʼо на месте ѣ перед твердыми согласными.

Кроме того, если бы даже в языке Москвы и возникло ёканье с предударным ʼо из ѣ, то одно это обстоятельство не могло бы объяснить всех написаний безударного е вместо ѣ в московских рукописях. Произношение гласной ʼо из ѣ в таком случае должно было, по-видимому, ограничиваться предударным слогом, как это и сейчас можно наблюдать в севернорусских говорах, где «после ударяемого слога на месте старого ѣ всегда находим е», которое «никогда, даже при самом медленном произношении, не переходит в ʼӧ, ʼо», в чем «отражается еще разница от е, происходящего из старых е и ь», например, «vʹìdʹetʹ, прош. vʹìdeu̯, vʹìd’eła; vʹìdʹelʹi; pogʹìbʹelʹ; pôslʹe после; часто в мест. пад.: v-odnóm-to mʹìstʹe (….), v bołôtʹe и др.»^[6]

Вместе с тем возможность замены на письме ѣ через е в любом безударном слоге скорее свидетельствует об общем изменении неударяемого ѣ в е, ср.: на братне удѣле 59, 65, вмѣсте 64, 65 Ѿ реки 15, немцово 16, по грѣхом 69 и мн. др. [список (соврем.?) с Дух. Влад. Андр. 1410 г. №10. «С. Г. Гр. и Дог.», №40]