«Память о мире»

Жена мне велела прикоснуться к твоей плащанице, а то дочка у нас хроменькая, бедняга. Одна ножка короче. Что ж, коснись. А что, поможет? Поможет. Дудки, ни хрена не выйдет! Мне не впервой. Брехло! — кричит палач. Врешь ты все, выдумываешь; чудеса творить — это разве ремесло? Вот на кресте распинать или, скажем, головы рубить — это ремесло. Некоторые головы легко с плеч слетают, у других шея оказывается хрупкая, эти упорствуют, приходится бить повторно, но уже после второго удара даже такие отделяются полностью, шлепаются в корзинку. Потом приходит жена, она мне ассистирует, ну, плеснет воды пару ковшиков, метлой помашет — кровь смывается-то легко, это я тебе говорю, она нежирная, вот следов и не оставляет.

Ты вообще как, доволен? — спрашиваю. — Так ведь платят. — Меня, знаешь, тоже за деньги предали, за тридцать сребреников. — Никто тебя не предавал, говорит черный конус. Сам виноват, не надо было в людские дела соваться. С дел людских навару еще никто не видел.

Тут такая безнадега, куда тебе справиться. Ни хрена не выйдет.

Давай-ка поскорей, все уж заняли места и ждут. У тебя чего, никак понос? — Ага. — Со страху, а? — Я человек.

Мария Магдалина там? Это которая? Не та ли, в которую семь бесов вселились? — спрашивает конус.

— Та, та. Там, куда она денется; вроде плачет, а сама по сторонам зыркает.

Встаю с миски и иду. Кто-то невидимый одну за другой распахивает железные двери. Первую, вторую, третью. Ступеньки скользкие, отполированные ногами. Черный, заостренный конусом цилиндр следует за мной по пятам. Значит, вот и конец? — спрашиваю. — Ага, говорит он. — Я как, должен его страшиться?

— Должен, а то ведь никто не поверит, что ты сын человеческий.

Шаг за шагом вперед, все вперед, в неизвестность. А кроме хроменькой, другие дети у тебя есть? — Семеро, и только одна жена. — Любишь ее? — спрашиваю. — Давай, давай, топай, не болтай попусту. Жена как жена, чего там любить-то… — Ты все же коснись плащаницы, может, чего и выйдет, всякое бывает.

Он ко мне прикасается.

Возьми вот это, — говорю я и раскрываю ладонь. — В чем дело? — недоумевает он. Что это? — Отвратительная и непрочная память о мире, говорю. — Ты, может, трехнутый? В горсти-то у тебя ничего нету. — Знаю, отвечаю, — совершенно ничего, кроме отвратительной и непрочной памяти о мире.