«Проклятие»

Андрей Кокоулин

Проклятие

Как было. Ларке — пять.

Три скамейки во дворе дома. Или две? Не важно. Обдерганные до неприличия, до прозрачности кусты шиповника. Тропка спрямляет путь от подъезда к выходу на улицу. Так бы идти в обход, по тротуарам, а по тропке вдвое короче. Ларка играет с совком, пытается копать слежавшуюся землю. Желтенькая курточка, серые колготки, веселые зеленые сандалики с бабочками. Белесые волосики перевязаны резинками и разделены на два смешных пучка. Светка сидит от нее в метре, по привычке уткнувшись в смартфон. На шее — платок. Типа, стиль. А из-под короткого плаща проглядывает затрапезный домашний халат, бледно-голубой, памятный еще по семейной жизни. Или то и вовсе была ночная сорочка? Впрочем, вряд ли.

Дома Светка отказалась принимать его наотрез. Нечего смотреть, как устроилась, не твоего собачьего ума дело, все тебе глаз на чужом добре помозолить неймется — так было сказано. Сухарев и не возражал. Ему просто хотелось побыть с дочкой, а в четырех стенах или на открытом воздухе — какая разница? На солнышке даже предпочтительней. Свежо.

— Здравствуй, Лариса.

Он наклоняется. Тень его накрывает Ларку целиком, будто проглатывает. Девочка поднимает на него большие карие глаза и говорит:

— Я — Лала!

Звонко. Смешно. Сухарев улыбается.

— А я — твой папа!

Ларка кусает губку, щурится, закрываясь совком от соскальзывающего с Сухаревского плеча солнца.

— Мой папа — говнюк!

Эхо бьется о стены многоэтажек. Становится холодно и тошно, но он не подает вида. Только оборачивается к бывшей жене.

— Свет, разве так можно?

Светка не умеет смущаться. Не знает стыда. И всем видам защиты предпочитает атаку.

— А что, разве не так? — она поднимает голову.

— Ой, а ты, получается, у нас замечательный человек?

Ларка сердито бьет его совком.

— Ты — говнюк!

Умереть было бы проще. Но Сухарев даже находит силы на улыбку.

— Ларочка, так же нельзя.

Он отводит совок ладонью, но дочь упряма, бьет снова и снова, и снова.

— Говнюк! Говнюк! Плохой!

— Лара, иди к маме, — окликает ее Светка.

Андрей Кокоулин

Проклятие

Как было. Ларке — пять.

Три скамейки во дворе дома. Или две? Не важно. Обдерганные до неприличия, до прозрачности кусты шиповника. Тропка спрямляет путь от подъезда к выходу на улицу. Так бы идти в обход, по тротуарам, а по тропке вдвое короче. Ларка играет с совком, пытается копать слежавшуюся землю. Желтенькая курточка, серые колготки, веселые зеленые сандалики с бабочками. Белесые волосики перевязаны резинками и разделены на два смешных пучка. Светка сидит от нее в метре, по привычке уткнувшись в смартфон. На шее — платок. Типа, стиль. А из-под короткого плаща проглядывает затрапезный домашний халат, бледно-голубой, памятный еще по семейной жизни. Или то и вовсе была ночная сорочка? Впрочем, вряд ли.

Дома Светка отказалась принимать его наотрез. Нечего смотреть, как устроилась, не твоего собачьего ума дело, все тебе глаз на чужом добре помозолить неймется — так было сказано. Сухарев и не возражал. Ему просто хотелось побыть с дочкой, а в четырех стенах или на открытом воздухе — какая разница? На солнышке даже предпочтительней. Свежо.

— Здравствуй, Лариса.

Он наклоняется. Тень его накрывает Ларку целиком, будто проглатывает. Девочка поднимает на него большие карие глаза и говорит:

— Я — Лала!

Звонко. Смешно. Сухарев улыбается.

— А я — твой папа!

Ларка кусает губку, щурится, закрываясь совком от соскальзывающего с Сухаревского плеча солнца.

— Мой папа — говнюк!

Эхо бьется о стены многоэтажек. Становится холодно и тошно, но он не подает вида. Только оборачивается к бывшей жене.

— Свет, разве так можно?

Светка не умеет смущаться. Не знает стыда. И всем видам защиты предпочитает атаку.

— А что, разве не так? — она поднимает голову.

— Ой, а ты, получается, у нас замечательный человек?

Ларка сердито бьет его совком.

— Ты — говнюк!

Умереть было бы проще. Но Сухарев даже находит силы на улыбку.

— Ларочка, так же нельзя.

Он отводит совок ладонью, но дочь упряма, бьет снова и снова, и снова.

— Говнюк! Говнюк! Плохой!

— Лара, иди к маме, — окликает ее Светка.