«Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей»

Фредерик Бегбедер

Лучшие книги XX века

Последняя опись перед распродажей

«И Мари, его возлюбленная, была отныне подобна истрепанным конвертам от пластинок, и пожелтевшим фотографиям, и устаревшим модам, и вчерашним улыбкам, и всей красоте мира Венсана, который был мертв, мира, который постепенно истаивал, исчезал, и это было свойственно человеку — пытаться задержать ускользающую красоту и утраченные райские радости. Да и нынешнее искусство было таким же, как все остальное: оно походило на ногти мертвеца. Которые продолжают расти даже после смерти».

ПОПЫТКА ОПРАВДАНИЯ

На протяжении тех пяти лет, что я работаю литературным критиком (в «Эль», «Вуаси», «Лир», «Фигаро литтерэр», «Маек э ля плюм», а также на канале «Пари премьер»), я пытаюсь, в меру своих слабых сил, с субъективностью и наивным энтузиазмом дилетанта низвергнуть культ литературы. Самое страшное преступление в моих глазах — это когда ее возводят на почетный (иначе говоря, покрытый пылью веков) пьедестал, ибо сегодня книге больше чем когда-либо грозит смертельная опасность. Мне кажется, следовало бы воспользоваться 2001 годом как удобным поводом, чтобы вновь проанализировать (но только, Боже упаси, не канонизировать!) «пятьдесят лучших книг века». Эта цифра — кстати, такая же условная, как и календарные рамки, — позволит нам хотя бы бегло припомнить знаменитые романы (французские или иностранные), несколько сборников эссе, детскую сказку, а также два комикса — словом, произведения, ставшие заметными вехами минувшего столетия.

Доведись мне выбирать самому, результаты оказались бы совсем иными; уж конечно, я не «забыл» бы Арагона, Арто, Баржавеля, Батая, Бессона, Бори, Бротигана, Вайяна, Вейерганса, Вьялатта, Гари/Ажара, Гамсуна, Гибера, Гитри, Гомбровича, Грасса, Дантека, Дебора, Десноса, Дика, Дриё ла Рошеля, Жаккара, Жене, Жоффре, Капоте, Карвера, Кокто, Колетт, Коссри, Керуака, Кесселя, Ларбо, Леото, Лорана, Лаури, Маккалерс, Малапарте, Матцнеффа, Миллера, Модиано, Монтерлана, Морана, Музиля, Наба, Нимье, Ногеза, Нуриеве, Ори/Реаж, Паркера, Павезе, Пессоа, Пиле, Пиранделло, Прокоша, Радиге, Рота, Роше, Рушди, Сан-Антонио, Сандрара, Селби, Сампе, Сименона, Соллерса, Сэлинджера, Тула, Туле, Тцара, Уэльбека, Фанте, Франка, Чорана, Эллиса, Эшноза, Югнена… Но это будет предметом следующего тома, а пока делать нечего, отныне я могу лишь возмущаться вместе с ними! (…)

Все книги из нашего топ-списка мы «проходили» в школе, то есть изучали из-под палки, без особого желания и удовольствия; не пора ли теперь взглянуть на них так, как они того заслуживают, а именно: как на живые свидетельства перемен и катаклизмов, сформировавших нашу эпоху? Мы должны все время помнить, что за каждой страницей этих памятников ушедшего века скрывается человеческое существо, которое отважилось на огромный риск. Ибо тот, кто пишет шедевр, знать не знает, что он пишет шедевр. Он так же одинок и неуверен в себе, как любой другой автор; ему неведомо, что когда-нибудь он попадет во все учебники литературы и каждую его фразу будут разбирать по косточкам; часто такой писатель молод и одинок, он работает до седьмого пота, он терзается сомнениями, он будоражит или смешит читателей — короче, он говорит с нами. И пора наконец попытаться услышать голос этих мужчин и женщин так, словно их книги только что увидели свет; пора отрешиться, хотя бы ненадолго, от критического и научного аппарата и сносок внизу страницы, которые в свое время внушали юным читателям такое отвращение, что они сбегали от «всей этой мути» в темные кинозалы или на концерты рок-музыки. Пора прочесть эти замечательные книги как бы впервые (что, кстати, в данном случае иногда имело место), словно их только что опубликовали, — и прочесть легко, беззаботно. Тогда юмористические нотки, которые встречаются в моей небольшой книжице, будут выглядеть не «вежливостью отчаяния», но попыткой оправдать необразованность и преодолеть робость, внушаемую великими творениями искусства. Шедевры не терпят поклонения, им нравится жить — иными словами, они хотят, чтобы их читали и зачитывали до дыр, обсуждали и осуждали; в глубине души я убежден, что шедевры страдают комплексом превосходства (давно пора опровергнуть злую остроту Хемингуэя: «Шедевр — это книга, о которой все говорят и которую никто не читал»).

1) Альбер Камю «Посторонний»

2) Марсель Пруст «В поисках утраченного времени»

3) Франц Кафка «Процесс»

4) Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»

6) Луи-Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи»

7) Джон Стейнбек «Гроздья гнева»

8) Эрнест Хемингуэй «По ком звонит колокол»

9) Ален-Фурнье «Большой Мольн»

10) Борис Виан «Пена дней»

11) Симона де Бовуар «Второй пол»

12) Сэмюэл Беккет «В ожидании Годо»

13) Жан-Поль Сартр «Бытие и ничто»

14) Умберто Эко «Имя розы»

15) Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»

16) Жак Превер «Слова»

17) Гийом Аполлинер «Алкоголи»

18) Эрже «Голубой лотос»

19) Анна Франк «Дневник»

20) Клод Леви-Строс «Грустные тропики»

21) Олдос Хаксли «О дивный новый мир»

22) Джордж Оруэлл «1984»

23) Госсиньи и Удерзо «Астерикс, вождь галлов»

24) Эжен Ионеско «Лысая певица»

25) Зигмунд Фрейд «Три эссе о сексуальной теории»

26) Маргерит Юрсенар «Философский камень»

27) Владимир Набоков «Лолита»

28) Джеймс Джойс «Улисс»

29) Дино Буццати «Татарская пустыня»

30) Андре Жид «Фальшивомонетчики»

31) Жан Жионо «Гусар на крыше»

32) Альбер Коэн «Прекрасная дама»

33) Габриэль Гарсиа Маркес «Сто лет одиночества»

34) Уильям Фолкнер «Шум и ярость»

35) Франсуа Мориак «Тереза Дескейру»

36) Раймон Кено «Зази в метро»

37) Стефан Цвейг «Смятение чувств»

38) Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»

39) Д. Г. Лоуренс «Любовник леди Чаттерлей»

40) Томас Манн «Волшебная гора»

41) Франсуаза Саган «Здравствуй, грусть!»

42) Веркор «Молчание моря»

43) Жорж Перек «Жизнь, способ употребления»

44) Артур Конан Дойл «Собака Баскервилей»

45) Жорж Бернанос «Под солнцем Сатаны»

46) Фрэнсис Скотт Фицджеральд «Великий Гэтсби»

47) Милан Кундера «Шутка»

48) Альберто Моравиа «Презрение»

49) Агата Кристи «Убийство Роджера Экройда»

50) Андре Бретон «Надя»

№ 50. Андре Бретон «НАДЯ» (1928; переработано в 1963-м)

Эстетическое начало: под пятидесятым номером в нашем хит-параде фигурирует прекрасная «Надя» Андре Бретона (1896–1966).

Это, конечно, не реализм, но тогда что же… может, СЮРРЕАЛИЗМ? Да неужели?! Бретон — основатель и одновременно диктатор сюрреализма — решил уничтожить «стиль», все, что приукрашивает реальное, ибо реальность внушает ему отвращение (после бойни 1914–1918 годов, этой «кровавой, грязной и бессмысленной клоаки»). Он хочет дать полную свободу всему, что творится в его голове влюбленного мужчины: он называет это «автоматическим письмом», но не спешите верить! Человек, который говорит «автоматическое письмо», имеет в виду вовсе не ту словесную диарею, не тот свободный поток интимных излияний, что вошел в моду в девяностых годах XX века, напротив, он охотно позволяет себе пространные рассуждения, искусно направляемые доктором Фрейдом. Да-да, этот человек презирал психиатрию, но был буквально околдован психоанализом. Не будем забывать, что его книга начинается с вопроса «Кто я?». И вот доказательство того, что «автоматическое письмо» не так уж автоматизировано: Андре Бретон перепишет свой текст в 1963 году, то есть через тридцать пять лет после выхода этого сновидческого романа. Тот факт, что автор выпустил книгу в свободный полет, вовсе не означает, что он не может потом заново навести на нее лоск.

Главное, «Надя» напоминает нам, что нынешняя свара между адептами самофиксации и свободной фантазии — не новость, ибо таковая уже имела место в двадцатых годах прошлого века… Отсюда следует одно из двух: либо сегодняшние писатели отстали от времени, либо Бретон на 80 лет предвосхитил свое. Он понял, что реальная действительность — это место, где писателям тесно. Но как выбраться из этой реальности и попасть в иное, иррациональное пространство? Описывать мир таким, каков он есть? Это позволяет всего лишь не дезориентировать читателя — рассказывать «истории» необходимо, но недостаточно: «Я намерен излагать в рамках повествования, которое должен предпринять, только самые знаменательные эпизоды моей жизни, такой, какой я ее себе представляю, вне ее органического плана…» Как же примирить субъективность с объективностью? Литература так и не разрешила эту проблему. Можно было бы сказать, что «Надя» — единственный образец прустовского сюрреализма. Шедевры часто являют собой квадратуру круга: их красота кажется нереальной, и тем не менее они крепко стоят на ногах. Таков, вне всякого сомнения, смысл последней фразы книги: «Красота будет конвульсивной или не будет вовсе».

Впрочем, в этом вы убедитесь сами: очень возможно, что, перевернув последнюю страницу «Нади», вы почувствуете, как вас одолевают тревожные конвульсии.

№ 49. Агата Кристи «УБИЙСТВО РОДЖЕРА ЭКРОЙДА» (1926)