«Грустная Элизабет»

Лев Кузьмин

Грустная Элизабет

Пётр Петрович Иванов был хорошим детским врачом. Сначала он работал в небольшой амбулатории в пригородном селе, а потом его пригласили в областную больницу, в сам город.

С Петром Петровичем на новое место переехали, конечно, и его сын Вася, и Васина мама.

В городе Вася опять стал ходить в школу, а Пётр Петрович и тут лечил ребятишек, и лечил по-прежнему замечательно. Он их выстукивал и выслушивал с утра до вечера.

Случалось, и дома, не успевал он прийти с работы, не успевал протереть нахолодавшие на морозе очки, как в прихожей начинал названивать телефон.

И Пётр Петрович, опережая Васю и Васину маму, хватался за трубку, отвечал: «Алло… Я слышу… Я сейчас!» — и снова нахлобучивал шляпу.

Но вот как-то по самой весне уж, в одно из воскресений, когда Пётр Петрович был всё-таки дома и вся семья Ивановых была дома, в квартире у них затренькал не телефон, а дверной звонок.

Пётр Петрович отворил, и в прихожую прямо-таки влетел кругленький, прыткий гражданин в лохматом полупальто и в барашковом картузике.

Весь красный от великой поспешности, он сначала привалился к дверному косяку, отпыхнулся, а потом сдёрнул картузик, быстро, но вежливо отвесил поклон маме, отвесил поклон Васе и, запрокинув круглое лицо, уставился на высоченного и сухопарого Петра Петровича.

— Доктор, вы самый авторитетный медик в городе, я — к вам!

Пётр Петрович от смущения тоже весь покраснел, тоже быстро ответил:

— Не самый, не самый… Я рядовой детский врач.

Но гостя было уже не остановить. То и дело взмахивая короткими ручками, он сбивчиво и заполошно затараторил:

— Вот и славно, вот и расчудесно! А я — Чашкин… А я заведую здешним зоопарком. Но речь идёт сейчас, доктор, не о наших с вами званиях-должностях, речь идёт о жизни или смерти одного прекрасного существа. Крошка Элизабет вчера вечером и сегодня утром окончательно и бесповоротно отказалась от всякой еды!

Пётр Петрович, конечно, сразу насторожился весь и даже, как всегда в экстренных случаях, сразу потянулся к вешалке за своим пальто и за шляпой.

— Говорите толковей, быстрей!

Говорить ещё быстрей Чашкин не мог, но толковее объяснился:

— Элизабет — наша единственная лошадка-пони, с нею творится что-то неладное. Овса, сена не ест, воды не пьёт, сегодня утром отказалась даже от пареных отрубей, хотя и очень их любит…

— Что не ест? — замер от удивления Пётр Петрович. — Кто не ест? Какая такая пони? Какие такие сено, овёс? И при чём тут я, детский врач?

У него и брови поднялись торчком, и лицо вытянулось, а потом он вдруг рассмеялся, повесил пальто обратно на вешалку.

— А я-то сначала подумал, Элизабет — это ребёнок… Ну и приходит же людям в голову такая вот несуразица: давать лошадям человеческие имена, да ещё — заграничные.

— А она и есть заграничная! Чистейшая шотландская! Она и есть как ребёнок! — взмолился Чашкин. — Все животные, когда болеют, становятся ну прямо совершеннейшими детьми! Хоть слон, хоть бегемот, хоть такая невеличка, как наша Элизабет… Рассказать о своей болезни она не может ничего, а глядит на вас так, что вам и самим хоть впору зарыдать!

И Чашкин действительно, едва-едва не плача, принялся объяснять уже не криком, а быстрым, тревожным полушёпотом, что вот именно из-за этой-то схожести его четвероногих питомцев с ребятишками ему и пришла в голову этакая невероятная, этакая, можно сказать, сумасшедшая мысль: позвать к Элизабет детского врача! А прямой специалист по лошажьим болезням — ветеринарный фельдшер у неё уже был… Был, ничего не нашёл, сказал, что у лошадки просто такой временный каприз и что скоро всё это пройдёт. Но он, Чашкин, фельдшеру не верит! Слишком Элизабет грустна для капризов, и если тут ещё и Пётр Петрович откажет, то неизвестно что и делать.

— А ничего и не надо делать, — совсем уже спокойно, без всякой усмешки, ответил Пётр Петрович. — Советую день-другой обождать. Послушаться вашего, как вы сказали, прямого специалиста. А сейчас, милости прошу, к нам на горячие пирожки, на кофеёк!

Но расстроенный Чашкин лишь с огорчением посмотрел на Петра Петровича, сказал: «Эх-х…» — и пошёл не туда, откуда у Ивановых так аппетитно потягивало кофейком, а медленно и понуро шагнул к выходной двери.

И неизвестно, что случилось бы дальше, если бы не Вася и не его мама.

Вася чуть ли не крикнул:

— Эх, папка! А сам говорил: «Кто бы где бы ни просил о подмоге, отворачиваться не честно!»

Мама тоже подхватила:

— Не честно! Пускай это не твоя обязанность, пускай это не ребёнок, а лошадка, но раз мы про эту лошадку узнали уже, то и отказать ей в помощи никак нельзя.

— Конечно, нельзя… — сразу откликнулся Чашкин, остановившись у порога.

А Вася добавил:

— Я теперь про эту лошадку буду думать каждый день.

— Я тоже, — сказала мама.

Тут Пётр Петрович нахмурился и широко, на всю прихожую, развёл руками:

— Я-асно… Вы, получается, добряки, вы, получается, хорошие люди, а я — нет…

И он, как бы всё больше и больше сердясь, глянул на маму, глянул на Васю, немножко поприветливее посмотрел на Чашкина и опять потянулся к вешалке, стал во второй раз снимать с крючка шляпу и пальто.

Вася мигом ринулся за своей тёплой курточкой, закричал:

— Можно и я с вами?

Пётр Петрович кивнул молча, зато воспрянувший Чашкин радостно выпалил:

— Можно! И даже обязательно!

И вот перед ними распахнутая навстречу весеннему ветру городская улица. На ней шум, весёлая людская толкотня. Дома, домишки, деревянные заборы золотисто-жёлты от солнца. На асфальтовых, ещё не полностью очищенных ото льда тротуарах журчание ручьёв. На голых, но по-мартовски тёплых тополях — воробьиный ор. За тополями — сверкание рельсов, радостный трезвон трамваев.

Пётр Петрович с Васей сразу и пошагали было к трамвайной остановке, да Чашкин забежал вперёд:

— Не туда!

Он повёл их то узкими, почти пустынными переулками, то проходными полутёмными дворами, где всё ещё синел мокрый снег и где по водосточным жестяным трубам неистово грохотали падающие с крыш сосульки.

Под этот грохот Чашкин отважно нырял из одной сумрачной арки в другую, услужливо показывал:

— Налево, доктор, теперь направо… Простите, что веду такими ходами-переходами, тут намного быстрей.

Пётр Петрович и сам теперь торопился, Вася едва за ним поспевал.

— Не отставай, Васёк, нажимай!

Вася тоже спешил, и не только на выручку к лошадке. Ему давно хотелось побывать в зоопарке. Хотелось, но до нынешнего дня всё как-то не выходило.

Сперва, когда Ивановы только переехали в город, Вася просто не знал, что тут есть такое интересное место. А когда узнал, уже наступило первое сентября и начались занятия в школе. А потом Васю приняли в хоккейную команду, и ему стало совсем уже ни до чего, в том числе и не до зоопарка.

Позже с этим хоккеем у Васи вышла одна неприятная история, о которой стоит рассказать подробнее.

Команда была, конечно, детской, школьной, и тренировал её учитель по физкультуре. Он сразу углядел, какой Вася после деревенской жизни крепенький да ловкий, и очень скоро назначил его вратарём. Но назначил не одного, а в пересменку с другим мальчиком, с Николушкой Копейкиным. На одну игру — скажем, в сегодняшний вечер — тренер выпускал на лёд Васю, на другую игру — в следующий вечер — выпускал Николушку.

И всё было бы хорошо, если бы однажды во время игры Вася не отразил страшнейший удар — булит. Удар с семи метров один на один с вратарём. Николушка ни разу таких шайб не брал, а он — взял.

Он и сейчас помнит, как ахнули все, когда шайба оказалась у него в ловушке. И вот с этой-то минуты Вася Иванов ужасно зауважал сам себя. Сначала молчком, тишком, а потом учудил номер и при всех.

Когда к ним на ледовую встречу приехала знаменитая команда тридцать третьей городской школы, когда Васины боевые соратники и сам он выходили, грохоча коньками, из раздевалки, когда Николушка Копейкин провожал всех добрыми пожеланиями и немножко завистливым взглядом, потому что был в этот вечер запасным, — то Вася, поравнявшись с Николушкой, прищёлкнул перед его носом пальцами и сказал:

— Вот так-то! Сегодня и безо всякого черёда должен был бы играть я. Сегодня сражаются хоккеисты — первый сорт!

Николушка мигом вскинулся, но тут же грянул бас тренера:

— Отставить! Это кто это первый сорт? Это ты, Иванов, первый сорт? Отставить и твой выход. Садишься в запас, на лёд идёт Копейкин.

А ещё он сказал, что за такое зазнайство и хвастовство его, Иванова, надо бы отправить даже не на запасную скамью, а домой; но поскольку грех с Васей вышел впервые, то пускай Вася пока посидит вот тут в раздевалочке, у окошечка, да и подумает, какой он сорт-фрукт на самом деле — наилучший или так себе, с пятнышком…

И ошарашенный, расстроенный Вася остался в раздевалке один. Перешагивая через вороха ребячьих обувок, не снимая коньков, он проковылял к длинной, под окошком, скамье и, почти ничего не видя от слёз, уткнулся в холодное стекло.

Какой он теперь «сорт-фрукт», Вася понял сразу. На душе у Васи сделалось так скверно, как будто он только что шёл на какой-то удивительно весёлый праздник, шёл вместе с друзьями, и вдруг все ушагнули вперёд, а перед ним с треском захлопнулась дверь.