«Ян и Яна»

Сергей Крушинский

Ян и Яна

Г. Алимова

Эта история началась ещё в дни войны.

— Товарищ лейтенант! Вот поглядите, товарищ лейтенант, я девочку принёс. Живая!

Так говорил, медленно складывая слова, рослый, неповоротливый старшина Недобегайко, радист-пулемётчик, командиру танка лейтенанту Пырьеву, лежавшему на траве и при свете ручного фонарика изучавшему карту. От невидимого во тьме танка шёл удушливый жар.

— А я тебя за чем посылал? — спросил Пырьев, не поднимая головы.

— За водой, товарищ лейтенант. Так её же, воды, тут нигде капли нету. Товарищ лейтенант! Придётся нам девочку взять. Тут неподалёку мать лежит, сейчас померла. Я подошёл, она ещё была жива. Чешка она. «Я, — говорит, — сама из Чехии. Возьмите, — говорит, — мою девочку в родную Чехию». Сказала, как девочку зовут, а больше я от неё уже ничего не добился. Видно, она из концентрака шла домой, а тут смерть её настигла. Сколько народу война покосила! Товарищ лейтенант, тут до Чехии этой вёрст десять идти осталось, вы по карте должны знать…

«Вот настойчивый какой!» — подумал лейтенант и, встав, посветил фонариком на мертвенно-белое, с чёрной линией губ детское личико и исхудалое тельце в копне лохмотьев. Воспоминание о собственных детях кольнуло ему сердце, и он спросил, смягчаясь:

— Как зовут-то?

— Яной, — ответил старшина.

— Может, мать-то ещё живая? — продолжал лейтенант.

— И не дышит даже.

— Ну, тогда хоть документы при ней должны быть. Может, в Чехии-то родня осталась, надо поискать.

— Говорю, товарищ лейтенант, мать пробиралась из концентрака. Номер у ней на руке выколот — вот и все её документы.

— Так чего же ты стоишь? Устраивай! — сказал лейтенант с новым приливом строгости. — Выдержит девочка танковый марш — её счастье.

Девочка выдержала танковый марш. Её привязали к постели, сделанной из меховых комбинезонов. От сильной тряски постель передвигалась по гладкому железному полу. Ревели моторы, гулом отдавались выстрелы танковой пушки, и вся эта ночь впоследствии слилась в памяти девочки в один поток ревущих, лязгающих и ухающих звуков. Это было как тяжёлый бред. Короткими проблесками выделялись остановки. Над девочкой склонялось покрытое копотью лицо Недобегайки, и среди ласковой, животворной тишины добрый голос произносил:

— Живая. Смотрит.

Тяжёлая рука осторожно вкладывала в губы Яны кусочек сахара. Сахар был необыкновенно вкусен. Девочка дрожала от счастья. Ведь она впервые в жизни ела сахар!

Было позднее утро. Танк остановился ещё раз — уже не в лесу, а среди аккуратных домиков небольшого посёлка. Танки стояли гуськом, один за другим, и издали могло бы показаться, что среди двух рядов белых домиков вырос третий ряд, тяжёлый, как бы вырубленный из гранита.

Сбежались жители посёлка и забросали танки цветущими яблоневыми и черешневыми ветвями. Ведь был май, и земля расцветала под ласковым солнцем.

Каждую машину окружали радостно возбуждённые дети, нарядные девушки. Танкистов наперебой угощали вином и хлебом. В нескольких местах играла музыка. Но самый большой кружок собрался вокруг танка лейтенанта Пырьева. Улыбающийся старшина Недобегайко стоял там, держа на руках девочку. Он держал её свободно и легко, как держат выпускаемую на свободу птицу. Тем временем лейтенант Пырьев рассказывал историю найдёныша. Он говорил, неправильно произнося русские слова, думая, что таким образом они становятся понятнее чехам.

— Ну, так кто же её возьмёт? — спросил он в заключение. — Хто везьме?

Наступило молчание. Многие готовы были взять девочку, но выжидательно поглядывали друг на друга. И вот тут-то выдвинулся вперёд, вынырнул в самый центр круга бойкий мальчик лет семи — восьми. Он не понял причины общего замешательства, ему стало стыдно за односельчан, и он решил спасти их репутацию. Но так как мальчик знал, что не ему принадлежит в семье решающий голос, то, подлаживаясь к матери, он лишь спросил, кивая снизу вверх на девочку:

— А она смирная?

Разумеется, он сказал это по-чешски, но лейтенант, в общем, понял его. Понял и засмеялся.

— А ты кто таков? — спросил лейтенант. — Как зовут-то?

Мальчик ответил, что его зовут Яном.

— Так это ж прямо замечательный случай! — воскликнул старшина. — Ян и Яна, братец и сестричка. У тебя есть сестричка?

Мальчик ответил, что сестрички у него нет. Была да померла.

— А ты будешь защищать Яну? — спросил лейтенант Пырьев.

Мальчик изъявил полную готовность защищать девочку, и притом с таким азартом, точно опасность была уже за плечами.

Тут наклонилась мать, прижала мальчика к груди своей и сказала голосом, полным любви, как одни только матери и умеют говорить:

— Он добрый, наш Ян, он хороший!

Так и решилась дальнейшая судьба девочки-найдёныша.

Маленький Ян взял на руки совсем ещё маленькую Яну и с большой важностью направился к дому. Он сделал самое строгое выражение лица, опасаясь, как бы взрослые не отняли у него его ношу. Впрочем, взрослые не отнимали. И обидная бестактность их на этот раз выразилась только в том, что они со всех сторон протягивали свои руки и держали их ниже рук самого Яна. Неужели они думали, что он мог бы уронить девочку?

Вечером того же дня в маленькое чешское селеньице пришла счастливая весть: война окончилась, наступил мир.

Где ты, старшина Недобегайко? Где ты, лейтенант Пырьев? Где вы, советские солдаты, принёсшие мир чешской земле, спасшие маленькую Яну? Напрасно ждёт Яна вашего возвращения. И воспоминания её о вас понемногу заволакиваются дымкой и сливаются со счастливыми снами.

Изглаживается из памяти девочки и образ умирающей матери, и вот уже без колебания называет она седоусого молчаливого Зденека Вайчуру своим папой, дородную Ружену Вайчурову — своей мамой, а проказника Яна — своим братцем. И случается только, да и то всё реже и реже, что находит на девочку безотчётное горе. «Яна, дочурка моя!» — скажет Ружена каким-то особенным голосом. Яна сейчас же начинает посапывать носом и, глядишь, уже трёт кулачком глаза, уже прячет личико в фартук Ружены, и вот уже рыдания сотрясают её маленькое тельце и слёзы скатываются по смуглым щекам.

Понемногу Яна начинает замечать, что в жизни есть свой порядок. Папа каждое утро уезжает в автобусе на завод. Вместе с ним уезжает едва ли не всё мужское население посёлка. В сущности, Яна не знает, что это такое — завод, и когда срисовывает его с книжки, то непременно выводит в верхней части трубы два глаза и рот. Но она привыкает к тому, что папа остаётся дома только в тот день, когда на листке календаря оказывается слово «воскресенье». Обрывать листки потихоньку от взрослых бесполезно — это не помогает. И если хочется поскорее получить вырезанный ножом кораблик или проехать на папином плече по окрестным полям, Яна спрашивает: «А скоро воскресенье?»

Мама день-деньской хлопочет по дому. Все ещё спят, а она уже сидит в кухоньке, зажав между колен ручную мельницу. Похрустывают кофейные зёрна, и по дому распространяется приятный запах. После завтрака, проводив мужа на завод, она готовит на плите обед, стирает, между делом задаёт корм пяти курицам, выводку цыплят и грустному кролику, всегда точно поглощённому воспоминаниями о давным-давно минувших днях.

Маленькая Яна помогает маме, не зная устали.

Она и стряпает, но всё как-то случается, что приготовленные её руками булочки сгорают в духовке, на столе не увидишь их. Она и стирает, но вот горе: выстиранные ею носовые платочки мама складывает отдельно, а потом, глядишь, они опять в корыте. Она и ловит самых пушистых цыплят, чтобы покормить их из своих рук, но они, глупенькие, пищат и вырываются. А что касается недотроги-кролика, то он, завидев Яну, немедленно отворачивается в угол головой и сидит там, неслышно ворчит — стрижёт своими смешными губами.

Остаётся ещё садоводство. В аккуратно огороженном садике под окнами дома растут четыре яблоньки, два черешневых деревца и три куста злюки-крыжовника. Но только в садик редко пускают Яну. Говорят, он чужой. Скрюченный старик в бархатном костюме разъезжает по посёлку в коляске-самокатке. Остановившись у калитки, он с трудом встаёт на землю и, опираясь на клюку, входит в садик. Все садики в посёлке принадлежат ему, и деревца при дорогах во все стороны от посёлка тоже принадлежат ему, и половина домов принадлежит ему. Человека этого не позволяется называть ни дядюшкой, ни дедушкой, как называют других стариков, а только паном Скралом. Наслушавшись разговоров за семейным столом, однажды Яна вышла в садик и сказала:

— Я просто не понимаю, пан Скрал, зачем вам столько яблок и черешни: ведь все говорят, что вы скоро умрёте!

Пан Скрал закашлялся и стал задыхаться. Щёки его побагровели, глаза закатились и покрылись влагой. Одной рукой ухватился он за вогнутую грудь свою, а другой запустил в Яну палкой. Но промахнулся.

С тех пор, как только пан Скрал появлялся у калитки, Яну запирали в комнате. Впрочем, она и сама не вышла бы. Она боится. Но боится не палки пана Скрала, а ужасного его лица с вылезающими из орбит глазами.

Всё, что ей позволяют, — это поливать траву у тропинки.

Что ж, она поливает траву. Тем более, что ей сказали: если траву хорошо поливать, то из неё со временем получаются фруктовые деревца.

Но при всём этом у неё ещё остаётся уйма свободного времени. И, вероятно, жизнь Яны была бы очень скучной, не будь подле неё проказника брата.

Они всегда вместе.