«Наука любви»

Наука любви

Художник В. Е. Валериус

Редактор-составитель В. В. Устенко

Несколько слов к читателю

Эта книга, говоря словами Пастернака, «о свойствах страсти». Свойства эти весьма разнообразны и на удивление постоянны: прошли века, а мы можем подписаться едва ли не под каждым словом великих и безвестных влюбленных прошлого! А в их словах — такая радуга, такой разброс чувств! Наивная откровенность «Песни песней»; ученое мудрствование философа Лукреция; насмешливое простодушие Катулла, Овидия и Аристенета; трепет душевный — не исключающий, впрочем, и телесного — в божественных сонетах Петрарки, Ронсара, Камоэнса, Шекспира… В этой книге не больше логики, чем в явлении, которому она посвящена. Собранные в ней произведения, кроме единства темы и, разумеется, мастерства авторов, объединяет, пожалуй, только еще географический принцип: принадлежность к региону, который сегодня именуется Европой. Исключение, казалось бы, составляет библейская «Песнь песней»; однако и она, рожденная фольклором Древнего Востока, явлением литературы стала опять-таки с распространением христианства на территории нынешней Европы. Эта книга — скорее, не для тех, кто любит литературу, а для тех, кто любит. Поэтому собранные в ней шедевры любовной лирики не сопровождаются комментарием, кроме самых кратких сведений об авторах и примечаний, которые почерпнуты из тех же источников, что и основные тексты.

Песнь песней

Авторство этого произведения приписывается Соломону, царю Израильско-Иудейского царства (нач. X в. до н. э.). Однако историки указывают, что лирические произведения, вошедшие в этот свадебный обрядовый сборник, созданы между IX и III вв. до н. э.

И. Дьяконов в своем переводе стремился воссоздать возможно ближе первоначальный характер любовных песен древних евреев, основываясь на каноническом масоретском тексте.

ЛУКРЕЦИЙ КАР

О природе вещей

У автора достоверно только родовое имя — Лукреций; собственное имя Тит и прозвище Кар принимаются скорее как дань традиции, исторически не подкрепленной. Даты его жизни, определяемые по косвенным историческим признакам, также предположительны: 99–55 гг. до н. э. Больше о древнеримском поэте точно ничего не известно кроме его гениального произведения, дошедшего до нас, несмотря на всяческие «поправки» переписчиков, а затем издателей, во всем философском и художественном величии.

Перевод с латинского Ф. Петровского

Из книги четвертой

КАТУЛЛ

Стихотворения

Гай Валерий Катулл Веронский, судя по приблизительно известным датам, прожил недолго (87–84 — 57–54 до н. э.). В поэтическую культуру нового времени он вошел как открыватель романтической, духовной любви.

Перевел с латинского С. Шервинский

ОВИДИЙ

Наука любви. Лекарство от любви. Любовные элегии

Древнеримский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 17–18 г. н. э.) начинал свои элегии, когда ему не было еще двадцати лет; завершал стихотворное исследование поисками «лекарства от любви», когда ему было уже сорок пять…

Перевели с латинского:

«Науку любви» и «Лекарство от любви» М. Гаспаров

«Любовные элегии» С. Шервинский

Наука любви

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Лекарство от любви

Любовные элегии

Из книги первой

Из книги второй

Из книги третьей

АРИСТЕНЕТ

Любовные письма

Годы жизни византийского эпистолографа — автора фиктивных любовных писем — Аристенета предположительно относят к VI в. Дело в том, что реальность автора вызывает сомнения: не исключено, что «Любовные письма» — сборник произведений разных авторов, за которым просто закрепилось имя героя первого письма.

Перевод с греческого С. Поляковой.

Книга первая

Аристенет Филокалосу

Лаиду, мою любимую, хотя и превосходно создала природа, но всего прекраснее ее убрала Афродита и сопричислила к хороводу Харит.{129} Золотой же Эрот научил мою желанную без промаха метать стрелы своих очей. Прекраснейшее творение природы, слава женщин, живое подобие Афродиты! Щеки у нее (чтобы по мере сил описать словами влекущую прелесть Лаиды) — белизна, смешанная с нежным румянцем, и напоминает этим сияющий блеск роз. Губы нежные, слегка открытые и цветом темнее щек. А брови черные, непроглядной черноты; отделены они друг от друга расстоянием должной меры. Нос прямой и столь же нежный, как губы. Глаза большие, блестящие, источающие чистый свет. Чернота их — чернейшая, а вокруг белизна — белейшая. Оба эти цвета спорят друг с другом и, столь несхожие между собой, рядом выигрывают. Здесь обитают Хариты, и здесь им можно поклоняться. Волосы от природы вьющиеся, подобные, как говорит Гомер, цветку гиацинту, а ухаживают за ними руки Афродиты. Шея бела, соразмерна, и даже если б вовсе была лишена украшений, привлекала бы своей нежностью. Но ее обвивает ожерелье из драгоценных камней, на котором написано имя красавицы: сочетание камешков образует буквы. К тому же Лаида хорошего роста. Одежда ее красива, впору ей, хорошо сидит. Одетая, Лаида лучше всех лицом, раздетая — вся, как ее лицо. Ступает она плавно, но шаги мелкие, точно тихо колеблется кипарис или финиковая пальма: красота ведь по природе исполнена достоинства. Но их, поскольку они деревья, движет веяние зефира, а ее покачивают дуновения Эротов. Знаменитые живописцы, насколько у них хватало уменья, стремились нарисовать Лаиду: когда им надо было изобразить Елену, Харит или самое их владычицу, они глядели на отображенную ими Лаиду как на образец совершенной красоты и с нее рисовали достойные богов образы, которые стремились воплотить. Я чуть было не упустил сказать, что груди Лаиды, подобные кидонским яблокам,{130} грозят разорвать сдерживающую их повязку. Однако ее члены так соразмерны и нежны, что при объятии кажется, будто кости способны влажно гнуться. Своей податливостью они почти не отличаются от плоти и сгибаются, когда их любовно сжимаешь. А когда она заговорит, ах, сколько Сирен в ее речи, какой словоохотливый язык! Конечно, Лаида опоясана волшебным поясом Харит,{131} и даже улыбка ее привораживает. Сам Мом{132} не нашел бы и ничтожного недостатка в моей красавице, роскошествующей в богатстве своей прелести. Но как могло статься, что Афродита удостоила меня такой подруги? Ведь не предо мною богиня состязалась в красоте, не я счел ее прекраснее Геры и Афины, не я вручил ей яблоко, победную награду в споре, она просто подарила мне эту Елену. Владычица Афродита, какое жертвоприношение совершить тебе в благодарность за Лаиду? Все, кто видит ее, так в восхищении молят богов, желая отвратить от нее несчастья: «Зависть прочь от такой красоты, прочь злые чары от ее прелести». Столь хороша Лаида, что у встречных загораются глаза. Даже глубокие старики с восхищением смотрят на нее, как старейшины Гомера глядели на Елену, и восклицают: «О если б нам на счастье досталась она в наши молодые годы, ах, начать бы нам жить снова! Понятно, что эта женщина на устах у всей Эллады, раз даже немые киванием головы говорят друг другу о ее красоте». Не знаю, что сказать и чем кончить. Однако кончаю, пожелав моему описанию самого главного — обаяния Лаиды, из-за страстной любви к которой, знаю, теперь я много раз повторил милое мне имя.

Прошлым вечером, когда я в каком-то переулке пел свои песни, ко мне подошли две девушки; в их взгляде и улыбке сквозила прелесть Эрота, и только числом они уступали Харитам. Горячо споря друг с другом, простодушные девушки стали спрашивать меня: «Раз уж ты искусным пением заставил нас тяжко страдать от стрел Эрота, скажи, ради своих песен, которые нам обеим исполнили любовью уши и сердце, кому из нас они предназначены? Ведь каждая уверяет, что любят ее. Мы уже стали ревновать и, ссорясь из-за тебя, то и дело вцепляемся друг другу в волосы». «Вы, — сказал я, — одинаково красивы, но ни одна из вас мне не нравится. Идите, милые, домой, перестаньте ссориться и враждовать. Я влюблен в другую и пойду к ней». «Здесь по соседству, — отвечают они, — нет красивых девушек, и ты говоришь, что любишь другую? Явная ложь! Поклянись тогда, что ни одна из нас тебе не нравится!» Я рассмеялся и воскликнул: «Вы хотите насильно заставить меня поклясться». «С трудом, — сказали они, — удалось нам улучить время, чтобы выйти на улицу, а ты тут смеешься над нами. Нет, мы тебя так не отпустим и не дадим погубить нашу надежду!» С этими словами девушки повлекли меня за собой, а я не без удовольствия покорился. До сих пор в моем рассказе все было как следует и никого не могло смутить, о дальнейшем же надо сказать в двух словах: я не огорчил ни одну из подруг, так как нашел на скорую руку приготовленный, но подходящий для такой надобности покой.

Филоплатан Антокому

Я чудесно пировал с Леймоной в саду, словно нарочно созданном для любовных утех и достойном красоты моей возлюбленной. Там широко раскинувшийся тенистый платан, легкое дуновение ветра, мягкая, как обычно в летнюю пору, вся в цветах трава, на которой приятнее лежать, чем на самых дорогих коврах, множество деревьев, гнущихся под тяжестью плодов.