«Когда люди станут братьями?»

В. Ф. Марцинковский

Когда люди станут братьями?

2-ое ИЗДАНИЕ.

Когда люди станут братьями?

[Лекция, читанная в Москве (Высшие Женские Курсы), в Киеве (Коммерческий Институт), в Самаре (Университет), в Праге (Студенческий Дом) и в некоторых городах Германии (Берлин, Гиссен, Мангейм и др.).]

В 1924 г. я был в Лондоне на большой выставке (Wembley Exhibition). Много чудес техники я видел таи, напр., во дворце индустрии. Но больше всего приковал мое внимание небольшой кусок почерневшего железа в павильоне „Палестина.“ Это был серп, переделанный из немецкого штыка. Под ним была сделана надпись, пояснявшая, что такие серпы в большом количестве встречаются на берегах Иордана; местные поселяне делают их из штыков, которые остались на местах сражений Великой войны; данный серп был найден близ того места, где крестился Христос. Тут же, наряду с этим пояснением, приводится древнее, многими забытое пророчество Исаии: „И перекуют мечи свои на орала, и копьи свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать” (Ис. 2).

Когда же сбудется до конца это пророчество?

Война кончилась. Но вернее сказать, она лишь прекратилась на время. Ибо в настоящем году [В 1927 г.] в Европе находится под ружьем на полмиллиона солдат больше, чем в 1914 г., и вообще больше, чем когда-либо в истории человечества. Воздух попрежнему насыщен ненавистью. Мир попрежнему стоит на пороховых погребах, и одной искры будет достаточно, чтобы их взорвать, как достаточно было выстрела гимназиста в Сараеве, чтобы дать сигнал к Великой войне; и эта новая война будет благодаря техническим усовершенствованиям ужаснее последней.

Вспомним убедительные фактические данные из одной книжки, вышедшей недавно и дающей картину причин и следствий Великой войны. (Kirby Page. War, its causes, consequences and care). Между разрушительными техническими усовершенствованиями автор называет левизитовый газ: „Он невидим. Он падает, проникает в лисьи норы и подвалы; мгновенная смерть постигает того, кто его вдохнул. И он убивает не только через легкие: на коже он образует яд, который проникает в организм и большею частью причиняет верную смерть. Он убийствен для всякой клеточной жизни, животной и растительной. Противогазовые маски сами по себе беспомощны против него. Наконец, по силе распространения он превосходит в 53 раз все газы, до сих пор употреблявшиеся на войне ...“ „В будущую войну гражданское население и военное одинаково будут находиться в сфере сражения.“

В настоящий момент, когда я говорю эти слова, европейские дипломаты заняты расследованием вопроса: — кто является виновником последней войны? Для нас этот трудный вопрос совершенно ясен, поскольку мы согласны с великим изречением Достоевского: „Всяк за всех виноват.“ Мы все, в том числе и пасифисты, виновны в возникновении этой войны. А если виновны, то и ответственны не только за ее возникновение, но и за ее последствия. Вспомним, что эта война стоила 26 миллионов жизней, создала 80 миллионов косвенных жертв войны (инвалидов, сирот, вдов и т. д.) и обошлась в 337 миллиардов долларов. „26 миллионов...“ Это значит каждый день топить в океане пароход „Лузитанию” с тысячей пассажиров в течение 70 лет. Один час войны стоил столько же, столько стоит постройка университета в Калифорнии.

Сумма, собранная всеми церквами Соед. Штатов за последние годы, меньше, чем стоимость трех дней войны.

Шесть часов войны стоили больше, чем все расходы всех Христианских Союзов Молодежи (УМСЯ) во всем мире за целый год. Чтобы заработать стоимость одного дня войны — 2150 рабочих с жалованьем в 2500 долларов (каждому) должны бы работать 40 лет.

Но самый острый вопрос заключается в следующем: не продолжает ли каждый из нас готовить новую войну и даже вести ее на различных фронтах и сейчас?

Как же нам выйти окончательно из состояния этой взаимной вражды? И не только самим выйти, но и других привести к миру? Как способствовать примирению не только людей, но и всей твари? Как привести к осуществлению возвышенную мечту о том, что люди — братья, в то время, как в жизни мы встречаем горькую действительность: человек человеку волк (homo homihi lupus est); люди — друг другу чужие, люди — враги...

Печаль разъединения и одиночества.

Можно много и разнообразно философствовать на тему о том, что такое зло.

Но практически мы ощущаем его прежде всего как разъединение: разъединение человечества в виде распада на отдельные нации, враждующие друг с другом, разъединение в государстве между властью и народом; разъединение между классами; разъединение в школе, в семье (отцы и дети), даже в церкви; разъединение в каждом человеке, противоречие между его духом и плотью, совестью и поведением; разъединение в организме, в виде распада тканей, причиняющего болезнь; наконец, последний разрыв между организмом и окружающей средой, называемый смертью.

Если объективное выражение этого зла, его проявление вне нас, часто не ощущается нами так остро, то зато всякий знает из опыта его субъективную сторону, именно то личное переживание, которое называется фактом всемирного разъединения, — это наше одиночество, или, по выражению Достоевского, наше „великое сиротство.”

Мы одиноки, очень одиноки. Мы разорвали свою связь с тем, что выше нас, с Высшим началом в жизни; мы потеряли дорогу друг к другу, от сердца к сердцу, мы утратили пути к природе, к ее душе, к любовному общению с тварью, к цельному мироощущению, к космическому, вселенскому восприятию жизни.

Я не говорю об одиночестве внешнем, добровольно принятом. Человек иногда уходит в пустыню, в лес не для того, чтобы уйти от жизни и людей, а чтобы углубиться в более интимное, внутреннее общение с людьми и природой. Не тот одинок, кто и в пустыне находит для себя достаточно общения с миром, а тот, кто в многолюдной толпе ощущает себя чужим всем и всему. Я не говорю также о состоянии узника, находящегося в одиночной тюремной камере, — потому что и там он может иметь никем неотчуждаемое общение с любимыми людьми и идеями, общение с высшим Божественным миром. Поистине, „со Христом и в тюрьме свобода, а без Христа и на воле тюрьма“. „Когда ты говоришь, что ты одинок, ты богохульствуешь“, говорит Иоанн Креститель в драме Зудермана „Иоанн“. Рыбак, выехавший один в бурное море, не чувствует себя одиноким: он связан узами любви с семьей, ради которой он пускается в опасный промысел.

Но подумаем об одиночестве духа. Вспомним состояние человека, который сознает себя в мире „лишним“, которому „некуда пойти.“ Согласно анкете, сделанной не так давно среди киевского студенчества, драма молодежи состоит, главным образом, в „гнетущем одиночестве.“

Вспомним также жуткое томление души, скитающейся в „ледяной пустыне нелюбви“, „человека в футляре“, замкнувшегося в могильный склеп своего я, в „черный колодец“ эгоистического существования.

Наиболее тяжкое страдание мы называем еловом „ад.“ Это греческое слово (ξδης) означает состояние „невидения“, погружения в тьму, в ту черную, темную, холодную „баньку, по углам которой пауки” (согласно жуткому представлению Свидригайлова у Достоевского). Человек не видит никого и ничего, кроме себя, не видит ни очами воспоминания, ни взором воображения. Он сосредоточен только на созерцании бесплодной математической точки — своего я. Стоит вам написать на большом листе белой бумаги маленькую букву я, чтобы слегка представить себе это безотрадное состояние. Вполне же пережить всецелое, абсолютное одиночество мы не в состоянии, поскольку воспоминания и воображение отвлекают нас от себя, освещают нашу тьму.

Человек „не видит“ человека и потому — „ненавидит его.“ Ведь, высшая ненависть в том и состоит, что человек проходит мимо своего недруга, игнорируя его, не замечая. „Яд есть страдание о том, что нельзя уже больше любить“, говорит Зосима у Достоевского. Это — потеря способности любить, жить вне себя, т. е. вообще способности жить. „Ибо не любить значит не жить”, говорит Друммонд. А мучение в том, что человек в этом состоянии продолжает сознавать свою нелюбовь, нежизнь.

Чем больше самоутверждения, тем больше одиночества. Гордый демон в поэме Лермонтова уже не видит никакого удовлетворения в своем эгоизме:

Какое горькое томленье

Жить для себя, скучать собой

И этой вечною борьбой

Без торжества и примиренья!

Бог, наказывая Израиля за отступничество, посылает не громы или молнии, но страшное слово: „Оставь его одного” (Ос. 4, 7. англ. пер.).

И если мы хотим представить себе величайшее страдание в истории мира, вспомним о страданиях Христа. А вершина этих страданий испытана Им в тот горький, недоступный нашему воображению момент полного, последнего одиночества — Богооставленности.

„Боже Мой, Боже Мой!

Зачем Ты Меня оставил?”

Мы никогда не переживали такого страдания, и потому никогда не можем представить себе его вполне. Только помыслить мы можем о бездне этой муки, если вспомним, что для Христа Божеская природа — это Его собственное существо. Ведь, Он сказал о Себе: „Я и Отец одно.”

И вот настал момент, когда Христос должен быть покинутым собственной Своей природой.

Для всякого человека тяжело и смертельно опасно быть оставленным Богом. Еще тяжелее быть без Бога для праведного человека; но какая же бездонная мука постигает в таком случае Того, для Кого Бог является Его собственным естеством и сущностью!

И вся трагическая красота этой крестной муки в том, что она принята Христом добровольно, из любви к человеку, ради его искупления.