«Многие (Хэллоуинская история)»

J.M.

Многие (Хэллоуинская история)

Многие (Хэллоуинская история)

Бродяг не зря называют именно этим словом. Есть, конечно, и другие - бездомные, бездельники, оборванцы. Но бродяги - самое правильное. Особенно осенью и зимой. Попробуйте в холод, в дождь или метель посидеть и побездельничать где-нибудь на скамейке в парке или под мостом. Долго не просидите. Чтобы согреться, нужно идти. Не куда-то и зачем-то, как те люди, у которых есть дом, и которые из этого дома могут отправиться в гости, на работу, или в магазин. Просто идти.

Жизнь бродяжек, таких как мы с Элизабет - вечное петляние по лабиринту городских улиц. Правда, иногда начинает казаться, что на самом деле никуда не идешь, а город сам движется вокруг тебя, вертится, как гигантская карусель. Знакомые картины сменяют друг друга: лавка старого китайца, в витрине - фарфоровые вазы и картинки с усатыми зубастыми драконами. Кофейня "У Валентины", запах свежих булочек с особенной силой заставляет почувствовать голодную пустоту в животе. Возле дешевой гостиницы толпятся подозрительные типы, слишком похожие на бандитов - проходя мимо них, лучше ускорить шаг. Жилые дома пестрят вывешенным на балконах бельем и надписями на стенах, которыми исчертили их мальчишки. Худые бродячие собаки ищут, чем бы поживиться. Многих из них мы постоянно встречаем в одних и тех же местах и даже дали им имена - Волк, Рыжик, Бесхвостый, Хромоножка. А вот дать какой-нибудь еды никогда не можем. А ведь чтобы подружиться с собакой, лучше всего её чем-то угостить. Поэтому только мы с Элизабет знаем, как зовут "наших" собак, а сами они не знают ни нас, ни своих имён.

Это всего лишь один из бедных городских кварталов, каких много, очень много. Но если пройти их все, увидишь другое. Другие дома, где белья на балконах не вешают. Дома, больше похожие на дворцы. Шикарные магазины, вывески которых по вечерам сияют цветными огнями, и рестораны вместо дешевых закусочных. Все это находится по другую сторону Башенной площади. Мы редко заходим туда. И даже на саму площадь - редко. Здесь прогуливаются обитатели домов-дворцов, дамы в кружевных платьях, меховых накидках и шляпах с цветами, мужчины в элегантных пальто. Они не любят таких как мы. Могут позвать полицейского, чтобы он прогнал бродяг. Правда, если бродяга ничего плохого не делает, у полицейского никаких оснований гнать его с площади нет. Но история все равно выходит неприятная, так зачем лишний раз ввязываться?

Хорошо еще, часы, висящие на той самой башне, из-за которой площадь получила свое имя, бьют громко и их можно услышать издалека. Иначе как бы мы узнавали время? Наверное, многие думают, бродягам точное время ни к чему. Но по крайней мере о наступлении полудня нам знать очень даже нужно, причём заранее. Когда часы бьют половину двенадцатого, мы с Элизабет, где бы ни находились, спешим в сторону перекрёстка Речной и Оловянной улиц. Здесь в тесном полутёмном подвальчике каждый день бездомные могут бесплатно получить миску супа и кусок хлеба. Раздачу устраивает городская благотворительная организация.

Суп чаще всего бывает из картошки и капусты, и не известно, варилось ли в нем что-то ещё, потому что в тарелках никогда больше ничего не попадается. Но суп хотя бы горячий, и когда, поев, снова выходишь на улицу, первое время почти не мерзнешь. Правда, к вечеру опять ужасно захачивается есть. А наутро желудок и вовсе сводит от голода, так что дождаться полудня бывает очень тяжело. Мы с Элизабет не попрошайки, не клянчим у прохожих деньги, чтобы купить хлеба или ещё какой-нибудь еды. Было дело, хотели пойти работать, но нас не взяли ни в прачки, ни в посудомойки. Сказали, что нам чересчур мало лет, и мы чересчур худые и слабые, а работа тяжёлая, поэтому никакого толку от нас не будет. Ну да, где же взять много сил, когда изо дня в день ешь один благотворительный суп - с тех пор, как сбежали из приюта, мы ничего другого не видели. Да и в приюте кормили не лучше. Но приют не хочется вспоминать. Мы решили между собой, что навсегда забудем его. Потому что даже наша сегодняшняя жизнь куда лучше чем та, прошлая. Она свободная. А приют был слишком похож на тюрьму.

Днём, когда можно бродить по улицам и отвлекаться от чувства голода, глазея на городскую жизнь, всё ещё не так плохо. Другое дело ночью: волей-неволей приходиться где-нибудь останавливаться. В темноту по многим кварталам разгуливать опасно. Да и спать хочется.

Укромные места, в которых никто не потревожит, мы с Элизабет знаем. Но от холода не спрячешься так, как от людей. Куски картона от коробок и старое тряпье - не самая лучшая постель. Иногда вечерами мы греемся у костров, которые разводят бездомные, из тех, кто относятся к нам неплохо и не гонят. Но потом уходим в какое-нибудь укрытие, и засыпаем, прижавшись друг к дружке и дрожа от пронизывающей сырости.

А после - снова утро. Холодное осеннее утро. Грязь и лужи под ногами. Было ли когда-то лето? Весна?.. Осень так неизменна в своём постоянстве, что порой начинает казаться - она есть и будет всегда, и кроме нее нет больше ничего.

Начинается наш путь, такой же, как каждый день. Ветер сегодня так и норовит сбить с ног. А коленки и без того дрожат от голодной слабости - когда еще подойдёт время обеда...

С хмурого неба сеется назойливый мелкий дождь. Мокро. Но мы не сдаёмся. Шлёпаем по лужам, поднимая брызги.

Элизабет чихает. Простыла и, кажется, я скоро последую ее примеру - нос закладывает, и в горле начинает пощипывать. Что ж, не привыкать. Это для нас обеих не редкость. Осенью и зимой гораздо меньше "здоровых" дней, чем "простудных". Ещё бы, с такой-то одеждой, как наша. Пальтишки на нас старые и выношенные, да и всё остальное не лучше. Мои штаны буро-зеленого цвета давно истрепались и вот-вот начнут рваться. Эти штаны я однажды нашла среди выброшенных кем-то старых вещей, и с радостью поменяла на них юбку, которая тогда уже начала превращаться в лохмотья. То есть, сперва я предложила Элизабет их взять, но она, глупая, отказалась, хотя её юбка была не лучше моей. Заявила, что штаны - мальчишечья одежда. А мне было всё равно. Я и тяжелые ботинки на толстой подошве, тоже явно мальчишечьи, найденные в той же куче старья, стала носить. Это единственное, что мне подошло, остальная одежда и обувь оказалась или детская, или летняя.

А Элизабет до сих пор ходит всё в той же негодной юбке, полосатых чулках - когда-то полоски были цветные, сейчас неопределённо-серые - и круглоносых туфлях с пряжками. В дождь в этих туфлях хлюпает вода, а для зимы они и вовсе не подходят. Я постоянно заставляю Элизабет поменяться обувью со мной, потому что ботинки хотя бы не промокают. Но она упорствует.

- Нэри, ты помнишь, какой сегодня день? - спрашивает Элизабет, когда мы проходим мимо лавки с драконами и вазами.

Я киваю. Наверное, многие думают, что бродягам незачем отличать будни от выходных и праздников. Но я очень хорошо помню, какой сегодня день. Или, точнее, канун какого дня. И только я собираюсь назвать этот праздник по имени, как в стеклянной двери китайской лавки мелькает...

Ну вот, опять. Сколько раз уже это случалось? Не помню, сбилась со счёта. Началось всё ещё в приюте, а сбежали из него мы давно. Но именно на этом месте такого раньше не было. Ещё одно заколдованное стекло... Да, обязательно должно быть стекло, или зеркало, или любая другая поверхность, которая может создавать отражения. Только я знаю: в действительности это никакое не колдовство. Что-то иное.

Мимо дверей лавки прохожу я, и отражение должно быть моё. И оно... и вправду моё. Но это совсем другая я. Неясная, как сон. Я-призрак. Она не мёрзнет и не мокнет под дождем. Она живёт в тёплом, богатом доме, может, в одном из тех дворцов по ту сторону площади. У нее есть родители и другие родственники, большая семья.

Та я одета в платье цвета топлёного молока, цвета мороженого крем-брюле, лёгкое, шёлковое, с пышной юбкой. Чистое. На его подоле пришиты банты, тоже шёлковые, только бледно-голубые. Я-призрачная окружена разноцветными огнями. В её ушах и на пальцах весело и таинственно переливаются прозрачные камушки. Она ест пирожные безе и взбитые сливки, она...

Отражение исчезает. Сегодня оно такое, прежде бывало немного другим, в других платьях, но всегда в очень красивых. И всегда от него веяло радостным чувством, ощущением чуда, безмятежностью и теплом.

Элизабет моего пристального взгляда в сторону стеклянной двери не замечает. Мне давно хочется рассказать ей про свое "другое" отражение, но я не решаюсь. Того, что она не поверит, или станет считать меня ненормальной, я не боюсь. Но мне кажется, отражение способно помешать нашей с Элизабет дружбе, как-то нас разделить... Хотя как, если оно - это я? Не знаю. Но каждый раз в сердце появляется тревога. Другая я и другая жизнь манят к себе, притягивают, зовут переступить границу... Какую границу? Это всего лишь стёкла и зеркала. Если станешь на них бросаться, порежешься до крови, и вот тогда уж точно все решат, что творить такое может только сумасшедшая.

- Сегодня Хэллоуин, - говорю я то, что собиралась сказать в ответ на вопрос Элизабет.

Ну да, если бы мы забыли об этом, то обязательно бы тут же и вспомнили, ведь даже обитатели бедных кварталов в этот день стараются украсить свои дома. Валентина, хозяйка кофейни, выставила в витрине большущий тыквенный фонарь и подвесила на нитках вырезанные из картона силуэты летучих мышей. Элизабет, глядя на всё это, улыбается. И я тоже невольно улыбаюсь - странно, что мы ещё этому не разучились. И странно, что ещё способны радоваться праздникам, а мысль о тыкве, которую можно было бы съесть вместо того чтобы переводить на фонарь, не вызывает раздражения.

- Хоть бы дождь до вечера перестал, - вздыхает Элизабет.