«Во что-то верить»

Киндеев Алексей Григорьевич

Во что-то верить

Сестpа и бpат... Взаимной веpой

Мы были сильными вдвойне

Мы шли к любви и милосеpдью

В немилосеpдной той войне

Hа всю оставшуюся жизнь

Запомним бpатство фpонтовое

Как завещание святое

Hа всю оставшуюся жизнь...

Hа всю оставшуюся жизнь.

"На всю оставшуюся жизнь"

Издали, деревенька, в которой совсем недавно еще шел бой, казалась черной кляксой, которую на чистый лист бумаги поставил нерадивый ученик. Там все еще что-то горело, не смотря на то, что выстрелов с той стороны не было слышно уже более суток. Черный, густой дым шел и откуда-то из-за леса, в котором еще утром работала дальнобойная артиллерия. Туда же, ныне, двигалось по заснеженной дороге пополнение.

Санька щурился от хлопьев снега, летевшего прямо в лицо, деловито ковырялся ложкой в банке с тушенкой и часто поглядывал на красноармейцев, шедших мимо него в неровном строю. Непривычно было ему, привыкшему к грязи, копоти и крови, видеть этих людей, одетых в чистые одежды. Словно и на не фронт вырядились, а на парад.

"Вон они какие, - думал Санька, - опрятные, бодрые, еще и войны то, небось, толком не видавшие. Наверное, разнес кто-то среди них слух о том, что немцев начали теснить, вот они и радуются. Полагают, что драпает фашист, аж пятки сверкают? А ведь нет, не бежит немчура в панике при виде красноармейцев. За каждый дом держатся, выродки, за каждый клочок этой земли. Умеют воевать...".

Санька пристально всмотрелся в лица молодых солдат, двигавшихся по дороге к лесу. Многим из них, наверное, и двадцати еще нет. Вчерашние школьники, рабочие с заводов, самоуверенные желторотики, одним словом. Со дня на день, бросят их в самое пекло этой проклятой войны и спеси у этих парней, конечно же, поубавится. Те из них, которые смогут уцелеть в ближайшие месяц, или два, тут, на передовой, на практике поймут почем фунт лиха.

С сожалением Санька взглянул на дно банки, что держал в руках. Все выскреб, все съел. А вроде бы и не наелся. Стоп! У Саныча же есть сухари! Ему родственники прислали два дня назад посылку, а в той посылке съестного на целую роту хватит! Человек он не жадный, делится, если кто с добром к нему подойдет. Неужели не даст пару сухарей ему?

С такими мыслями, Санька двинулся в сторону землянки. У самого входа в укрытие, он стряхнул с полушубка снег, немного помялся перед дверями, обдумывая каким образом лучше всего было бы выпросить сухари у ротного. В голову, однако, лезли всякие глупости, вроде тех, что были в обиходе у знатных господ до революции: "месье", "ваше благородие", "господин" (вот уж чего не хватало!), "не изволите ли...". Лезет же в голову такое! Санька поморщился. Ладно, придумается что-нибудь.

Он отворил дощатую дверь и вошел в небольшое, прокуренное махоркой помещение. Здесь, в полутьме, находилось все его отделение. Что-то писал, сидя за столом, Алексей Санычев (Саныч, как его называли в роте), подбрасывал поленья в печку великан Снегирь, уткнувшись носом в подушку, спал на своем настиле Аршанов. Единственный, кого не доставало тут сейчас - балагур и весельчак Авдеев, недавно был тяжело ранен и увезен в госпиталь. Теперь на его нарах, в беспорядке лежали какие-то вещи.

Появление Саньки, казалось, никто не заметил. Сняв с себя полушубок, он повесил его на стену, стараясь не шуметь, подошел к столу, за которым сидел ротный.

- Чего тебе? - спросил тот, продолжая что-то писать на листе бумаги. В свете самодельной свечи, сделанной из гильзы, его лицо казалось невеселым, даже мрачным.

- Саныч, говорят что у тебя уже и сухарей нет, - подмигнув ему сказал Санька. - То ли вчера вечером воробьям все отдал, то ли сегодня ночью сам съел.

- Ну, допустим, что врут, негодяи.

- Так может, давай чайку сварганим, а?

Тот не ответил. Только причмокнул губами и покачал головой. Мол, еще чего! На всех такого добра не напасешься. Нет, конечно же, он не был жадным, но и попрошаек не любил. Это Санька усвоил еще два месяца назад, когда видел, как пытались выпросить у Саныча трофейные сигареты однополчане. Упрашивали они ротного тогда около десяти минут, но бестолку. Да и сам Санька в то время полагал Саныча скаберзным, грубоватым мужиком. Ему не нравился его взгляд, его манера говорить, манера держать себя в обществе. Много что ему не нравилось в Саныче. И только узнав характер ротного получше, он понял, что за своих друзей этот старый черт может порвать на части любого. Есть в этом, прожившем уже четыре десятка лет, невзрачном с виду человеке какая-то непонятная сила, способная, казалось, обратить вспять даже реки.

- Саныч! - почесав живот, настойчиво произнес Санька.

- Вот проглот, - произнес тот и, оторвав свой взгляд от листа бумаги, лежавшего перед ним на столе, посмотрел Саньке в глаза. - Ты уже сожрал банку тушенки, надо полагать. Растолстеть на моих сухарях и казенных харчах-то не боишься

- Не кипятись, Саныч. Прав этот воробей, - произнес Снегирь. - Я вон и воду уже вскипятил. Будь человеком, не жадничай. Нам не часто такие посылки приходят, сам знаешь. На "втором фронте" мы не очень тут разжиреем. Ну, хочешь, я с тобой завтра своим сухим пайком поделюсь?

Санычев шумно вздохнул, встал из-за стола и достал свой вещмешок. Покопавшись в нем, он достал кулек с сухарями, высыпал их на стол.

- Саныч, ты человек! - воскликнул Санька и сразу же схватил со стола сухарь и запихнул в свой рот. - Век не забуду!

- Не меня благодари, а его, - ответил тот, указав на улыбавшегося Снегиря. - Он мне завтра половину своего сухого пойка отдаст. А в его слове я не сомневаюсь.

Ротный уселся на свое место и, снова взяв перьевую ручку в руку, принялся писать свое письмо.

- Ну, хорошо, хорошо, - Санька взглянул на великана и подмигнул ему. - Спасибо тебе, добряк. Я в долгу не останусь, ты же знаешь.

- Чай, говорите? Это спасибочки! - раздался из полутьмы голос Аршанова. - Это мы всегда рады, господа товарищи. Еще бы где-нибудь сахарку бы разжиться. Глядишь и почувствовал бы сейчас себя человеком.

- А, проснулся, раздолбай? - проворчал Саныч. - Нет у меня сахара. И сухарей бы не дал, если бы здоровяк не попросил.

Аршанов и с надеждой посмотрел на Снегиря.

- Ну, коли так..., - протянул он. - Послушай, большая птица, выпроси у него хоть кусочек сахара. Очень надо, слышишь?

- Я же сказал, что сахара нет, - произнес Саныч. - Был, да весь вышел вчера. Сам же его трескал за милую душу, помнишь?

- Так, то было вчера! Я, Саныч, что-нибудь сладкое бы и сегодня за щеку засунул, - потирая глаза, Аршанов спустил ноги со своих нар. - Помню, у немца одного, в пайке, нашел чудный рафинад. До сих пор вспоминаю того дохлого падлюку с уважением.

- Да стоит ли о них сейчас? - сказал Снегирь, поставив на стол чайник с кипяченой водой. - Ты, Николай, губу-то на сахар сильно не раскатывай. Это, ныне особенно ценная штука.

- Как сказать, - хмыкнув отозвался Аршанов. - Эх, где же мне еще такого знатного, толстого фрица найти? Да чтоб с рафинадиком был! Да с сигаретками запазухой.

- Да замолчишь ты, наконец? - нахмурившись, проговорил Саныч. - Тебе дай волю, ты весь свет готов ограбить. Вспомни, как Авдеев пулю в грудь словил, когда оружие немецкое собирал, по окопам лазая.

- Да ладно, ладно..., - промямлил Аршанов. - Уж и пошутить нельзя. Ты, Саныч, суровый все-таки мужик.

Тот не ответил. На некоторое время в землянке воцарилась тишина, нарушаемая только хрустом сухаря, который грыз, не обращая внимания ни на кого Санька.

- Послушай, Саныч, ты не узнавал у комбата, как он там?- заговорил Снегирь, расставляя кружки на столе.

- Кто? - отрешенно спросил ротный.

- Никак. Позавчера в госпитале скончался.

Санька, уже намеревавшийся засунуть в рот остаток сухаря, который он держал в руке, в удивлении посмотрел на ротного, осмысливая сказанное им.

- Что ты сказал?

- Что слышал. Старлей мне сообщил мне два часа назад. Вещи его, оставшиеся велел собрать, родным его попросил отписаться. А я не знаю, что и писать...

- Почему же ты молчал? - с укором проговорил Снегирь. - Не по человечески это, ротный!

- И правда... Чего же ты, Саныч? - растерянно спросил Санька.

- А ты, воробей, на меня таким взглядом не смотри, иначе дырку прожжешь, - огрызнулся тот. - Знаю, что должен был вам рассказать. Да повременить, вот, хотел... Я Андрюшку-то лучше вас всех знал. Под Москвой, вместе с ним в окопах сидел. А сейчас не знаю что писать. Хоть на части рвите меня, братцы... Не знаю! Может быть вообще не отправлять никуда это письмо?

- Так не годится, старый! Надо написать, если адрес его знаешь, - сказал Снегирь. - Ты уж придумай чего. Не пиши, что по глупости своей подставился. Пусть уж в бою...

- Это я и сам понимаю. Но как объяснить жене его...? Похоронку-то она получит, да не правильно это как-то. Я уж тут и так и этак...

- Чего ж тут неправильного? Многие то и похоронок не получают. Не всякий из нас носит жетон, или медаль какую-нибудь. Вот Санька, тот же желторотый совсем. Случись что..., - Снегирь оборвал себя на полуслове, заметив, как посмотрел на него Саныч. - Да живи ты сто лет, пернатый!

- И тебе не хворать, зимняя птица, - сказал Санька.