«Когда тебя любят»

Денис Войде

Когда тебя любят

Сыновьям Ивану и Дени

и их деду – моему отцу

Тот день, который я вспоминаю, как раз стал определённым рубежом в наших с моим отцом судьбах.

Шла репетиция спектакля, сценарий которого был написан ещё в студенческие годы моим однокурсником и другом – Женей Белых. О нас самих. Он тоже работает в этом театре. И сейчас стоял на освещённой софитами сцене.

– Женя, здравствуй! Как самочувствие? Как тебе погодка?

– Спасибо, Вико! Мне кажется, эта погода подойдёт нам в декорации!

– Точно! – поддержал Вико и прислонился к спинке стула. Его лицо скрылось от света режиссёрской лампы.

Это сценическое имя Вико скрывало моё – Виктор. Виктор Дрез. Виктор Павлович Дрез.

В репертуаре театра были и другие Женины пьесы. Но все они были написаны позже. И… о другом…

На сцене появились ещё несколько артистов. Вышла вся в сером Мира. Она ёжилась, когда остальные на фоне дежурного занавеса цвета вечной голубой пыли двигались свободней. Все задействованные в этой постановке учились в одной мастерской профессора Артура Исааковича Шуфтича.

До сих пор стыдно вспоминать первую встречу с ним – моим будущим идолом теоретического и практического осознания актёрского мастерства. Прислонившись спиной к окну, спрятав кулаки в карманах штанов, я стоял у дверей аудитории, где шли первые прослушивания на актёрский курс. Я не знал, что медленно поднимавшийся по лестнице мужчина с большими серыми глазами, крупным чуть загнутым книзу носом и был Артур Исаакович Шуфтич, набиравший себе студентов. Я поздоровался с ним, а он ответил вопросом: всегда ли я встречаю людей вот так, стоя вразвалку с руками в карманах? «А что?» – ответил ему я. Это была маленькая, но катастрофа! Артур Исаакович, с присущей ему вежливостью и тактом, только многозначительно подняв седые брови, прошёл в аудиторию, где через несколько минут я понял, что от мнения этого пожилого человека зависит моё зачисление в театральный институт.

В тот счастливый день ни обаяние, ни незаурядность выступления, ни стихотворение, ни прозаический отрывок, ни басня так не повлияли на комиссию, как выполненное задание Артура Исааковича – вылупиться из яйца маленьким цыплёнком. И если при моём чтении кто-то в аудитории ещё разговаривал, то с того момента, как я, свернувшись клубочком, начал, раскачивая головой, как клювом, сначала один раз, второй, потом всё чаще, нервнее и от этого энергичнее разбивать скорлупу яйца, вылупляясь жаждущим жизни крохотным существом, в аудитории замерли. Этот день стал одним из тех, когда чувствуешь, что все тебя любят.

Так я сдал специальность и, защитив общеобразовательные, вступительные дисциплины, стал называться студентом театрального института.

Темнота зала донесла два хлопка в ладоши и голос Вико: «Ребята, за работу!» – словно заставляя себя, скомандовал Вико.

– Меня не убедила вчерашняя работа. – Вико выдержал паузу. – Всё сказанное вдруг стало рыхлым, несвязным, ни к чему не подводящим. – Актёры вслушивались в новую задачу режиссёра. – Что если попробовать, не меняя концепции, поменять задачу? Чего мы хотим добиться, призывая снять Иисуса с креста? Я предлагаю держать в качестве объекта внимания не самого Иисуса и не Бога Отца, который допускает, позволяет распять сына… А само осознание этого действия или бездействия, если хотите. Нужно быть самому Богом, чтобы, зная, кем является твой отец, ничего не просить… Отец всегда прав! Ты смотришь, видишь, но не чувствуешь. А Он чувствует! Улыбки могут быть искренними, но фасадными… А у отца всегда своя… Общение – дежурным. Но не с ним. А присутствие – фактическим… – Вико подошёл к парапету авансцены. Лицо его было местами красным.

Артисты стояли, заваленные образностью постановщика.

– Вспомните растерянный взор ребёнка, который не сводит глаз с уходящего отца! Вы нигде и ни в чём другом не увидите настоящего испуга! – Вико обвёл всех приглаживающим взглядом. – Но теперь, внимание! Это очень важно! На сцене царит трагедия непонимания что происходит… Всё просто. Задача пережить смысл случившегося!

Вико возвращался к своему столику в проходе партера. Сначала можно было увидеть его спину и слышать его издевательски громкий смех. Потом всё поглотила тьма неосвещённого партера. Когда он сел и нагнулся над столом, чтобы выпить глоток остывающего кофе, артистам лицо коллеги показалось белым. Произнеся свою подготовительную тираду, Вико попросил тишины.

Мне нравилось учиться, и, может, нехорошо так говорить, но Артура Исааковича я со временем начал воспринимать не просто как педагога, а как более близкого человека. Как отца. Ради родного отца я въедался и вгрызался в профессию, потому что мечтал доказать, что я достойный сын знаменитого музыканта – Павла Дреза. Но лишь потому, что Артур Исаакович за годы учёбы провёл со мной столько времени, сколько я с отцом не прожил за всю жизнь, я видел в профессоре больше чем учителя.

Помимо актёрской профессии я имел диплом режиссёра. И в театре занимал две должности. Как режиссёру-постановщику друзья доверили мне поставить удивительную историю. Для нас же, про нас же. И удивительна она была не только тем, что написана однокашником про своих сокурсников и педагога для выпускного спектакля двадцать лет назад.

Пьеса носила длинное название: «День, когда тебя все любят». Сложная вещь. Мы так Женьке и сказали. С первой читки. Он не обижался. А мы исправлять и не просили. Сложная она была и по изложению и восприятию, и по смыслу. Чересчур уж высокие материи затрагивал Белых, двадцатилетний тогда юноша. Отношения отцов и детей. И о Боге, и о сыне его Иисусе, и о нас, кто рос в неполных семьях.

Не знаю, что могло побудить Женю написать её. Но оглашать высокопарные речи героев пьесы нам, студентам, было за честь, что ли. В юности ведь, не то что море по колено и горы по плечо… Мы были максималистами и хотели участвовать во всём и решать всё сами.

Сюжет был прост. Как в притче. Действие тоже. Но смысл высокий. По сценарию Жени каждый герой причастен к искуплению главного греха человечества! Проступка Адама! Примирить Отца и сына! Прощение и милосердие вознести над каждым живым в мироздании. Вот что стало миссией студентов и их куратора.

– Тая, это ты там скребёшься? – Пожилой мужчина, щурясь в матовое уже от времени и местами заплывшее ржавчиной зеркало, скоблил бритвой подбородок.

Вошедшая в темноту коридора вглядывалась в шорохи квартиры, медленно скрипя старыми петлями входной двери.

– Нужно поменять это зеркало… – хрипел в лезвие старик, продолжая бриться. Услышав дверной щелчок, он повторил: – Кто там? Тая, это ты?!

– Я, – ответила женщина, остановившаяся в прихожей напротив не плотно закрытой дверцей в ванную. Рыжий, дохлый свет, который пытался осветить ванную старика, проникал в щель и полоской распиливал смеющиеся и плачущие морщины женщины в платке.

– Что ты не отвечаешь?

– Чего не отвечаю…

– Я зову, зову…

– Отвечаю… Хату запирала, может не слышала.

– Как так всегда… – руки старика подрагивали у скрюченных наискось губ, – может редко сбриваю?.. А?

– Когда ты успел с утра мимо меня прошмыгнуть? Я, было, только вышла, а тебя нет…

– Да не спалось что-то, – он опустил на раковину станок и прислонил к лицу фрагмент газетной бумаги, – день-то сегодня, больно важный уж…

– Ты почему без мыла броишься? – распахнулась настежь дверь ванной комнаты.

– Чего ты, чего? – с клочками газеты на щеках и шеи, старик начал наступать на возмутившуюся Таю. – Пошли, позавтракаем вместе.

Серенькую кухню обдавал паром носик жестяного чайника.

– Садись, не бубни, – проводил рукой мужчина, указывая на табурет у стола, – я брился сранья сегодня.

– Вся морда в изранинах будет снова, – не отставала Тая. – Где одеколон, что я покупала?

– Ты дарила! Он там же, на полочке. Может тебе кофе? – он нахмурился от предложения и еле успел поймать две отскочившие бумажки от лица.

– О! О! Не буду я ни чё. Я уж заходила, да к себе пошла. Всех покормила, только Симе плохо что-то совсем…

– Надо понастойчивей с ветеринаром поговорить. Может можно что-то сделать ещё! – он засыпал заварку в кружку и, залив кипятком, перенёс её от мойки к столу.

– Да всё уж вроде как обсудили, обсмотрели… Анализы какие-то брали… Хоть бы что я не доглядела, так нет же, всё, бишь внимательно делали с ней…

Мужчина, оглядывая полки на кухне, что-то ища глазами, как между делом, поправил складки заправленной в брюки сорочки. Остановился. Взял блюдце с кусковым сахаром, на стеллаже над столом, плетёную корзинку с печеньем и сдобой и поставил рядом с кружкой.

– Старая она, моя Сима… – чуть не плача выдавила Тая, прикрывая губы ладонью, словно пряча сказанные слова.

Мужчина присел к столу. Смотрел то на руки, то на сверкнувшие слезой ресницы. Накрыл чашку чая пластмассовой крышкой от банки, и та мгновенно запотела.

– Всё стареет, Тая… – спокойно, членораздельно сказал он. – Все стареют. – На ощупь начал искать лоскутки прилипшей газеты с лица и комкать в кулаке. – У меня на сегодня было назначено время в получении документов для Вити… – он повернулся и, не вставая со своего места, высыпал в ведро под раковиной мусор, – и это ли не тоже какой-то этап?

– На сегодня?.. – женщина внезапно переключилась. – Так ты не забыл?

– А как я мог забыть?

– Я же тебе не напомнила…

– Так мы столько готовились к этому… Я в календаре этот день отметил, – он взмахнул рукой в сторону коридора в комнату.