«День Пятый»

Владимир Псарев

День Пятый

День Пятый

 И сотворил Господь в первый день небо и землю, и отделил свет от тьмы. На второй день отделил Он воды от тверди, и нарек все, что над твердью земной – твердью небесной. Третьим днем наполнил Он сушу посреди вод растениями, а днем четвертым по Его воле воссияли светила на тверди небесной. И шел пятый день, и явились на сушу и в воду твари живые. Но не было в Мире еще человека.

Сцена Первая. День Пятый.

 Дорогой ресторан в центре Москвы. Под потолком качались продолговатые лампы, но казалось, что они плавают в неосязаемом эфире. Основной зал до отказа заполнен. В вип-ложе у самой дальней от входа стены расположилась большая группа людей. Нет, они не выпивали, по крайней мере не в количествах, превышающих бокал шампанского в среднем на человека. Тем не менее, им было очень весело. В углу, за светом ламп, на кожаном диване сидела девушка в коротком бордовом платье. В полумраке ярко отсвечивали лишь стразы в верхней его части, и отсвечивали настолько ярко, что свет их отражался даже в ее выразительных карих глазах.

 Девушка была невысокой. Это заметно и в сидячем положении. Встань она, и оказалась бы по плечо любому мужчине среднего или чуть выше роста. Она только что выиграла одну из важнейших в жизни наград. Сделала то, что от нее ждали все. Единственной торжествующей на этом празднике жизни она ни была, но благодаря нечеловеческой харизме ее боготворили больше всех остальных вместе взятых. Боготворили коллеги, боготворили организаторы – взрослые люди, забавно смотревшиеся среди обилия молодой поросли, и присутствовавшие здесь, как учителя на выпускном – до поры, до времени. Именно к ней в первую очередь подходили случайные зеваки.

 В первые минуты было чертовски приятно, а затем стало отвлекать. Приходилось ежесекундно следить за тем, как выглядишь. Даже дышать теперь нужно ровнее, и улыбаться строго симметрично – как по золотому сечению. В какой-то момент доедать анко перехотелось – люди смотрят, и измазаться ничем нельзя. Такое пристальное внимание давило. Когда люди мечтают о славе, они не задумываются о том, что она вездесуща и всепоглощающа. И даже когда никто открыто не проявляет интереса, включаются паранойя и детские комплексы, давным давно забытые. Кажется, что смотрят. Смотрят и пожирают.

 Фигурное катание – очень жестокий спорт. С пяти лет, а может и раньше, тебя выдергивают из процесса естественного взросления, и помещают в программу, где давным давно все ситуации прописаны. Это – нельзя, это – можно, а вот это можно только так. Зависть до беззаботной жизни других детей, потом подростков, и претензии к родителям, выбравшим твою судьбу еще тогда, когда сам ты не мог ничего выбирать, а теперь поставлен в стуацию, когда как бы должен оправдывать ожидания тех, кто в тебя поверил и кто над тобой доминирует. Затем ты попадаешь в капкан широкого социального одобрения и становишься наркоманом, сидящим на игле собственного тщеславия. Вкуснее всего юношеский максимализм кормит рукоплещущий стадион. А потом, войдя в третий десяток, ты просыпаешься и понимаешь, что толпа, несущая тебя на руках к пьедесталу, и толпа, несущая тебя на казнь – всегда одна и та же. Кто бы в отдельности не составлял совокупность, совокупность не имеет лица. И совокупности не видно, через что ты проходишь перед тем, как получить ее одобрение.

 Цена славы – это желчь тех, кто в тебя не верил и не смог пережить твоего успеха, помноженная на истерику тех, кто тешит эго, прикасаясь к человеку, взлетевшему под потолок их собственных фантазий. На пике именно это как раз не утомляет и даже нравится, но психика человека устроена довольно топорно. Люди творческие, обладающие психикой подвижной, играют в шашки на мао-блокаторах, и, захлебываясь в волнах депрессий и приступах рафинированного нарциссизма, тем не менее двигаются и подстраиваются десятки лет. Люди же, воспитанные жестко, и заранее готовые преодолевать, если ломаются, ломаются непоправимо, словно стальная арматура.

 За любой личностью, поднимающей руки к рампам ледовой арены в окружении тысяч людей, стоят те, кто смотрят не на награды и яркое парадное платье для показательных выступлений, а в душу. И вот, перевалив себя в третий десяток, начинаешь остро это ощущать.

 Кто-то толкал в бок и истерически смеялся. Девушка быстро-быстро кивала, когда у нее что-то спрашивали. За громкой музыкой совсем не слышно, что именно спрашивают, и потому она просто быстро-быстро кивает. Визуализируется сама суть этой жизни, в которой ты многого не может понять или просто не успеваешь, но продолжаешь делать вид, что все идет по плану.

 Когда девушка еще стояла в зале, разговаривая с теми, кто ее узнал, кто-то сзади постоянно проходил и трогал ее за левое плечо. В первые разы фигуристка оборачивалась, но затем попросту перестала воспринимать тактильность. Вернее, перестала показывать, что замечает это. Теперь же, откинувшись на диванчике, она про себя радовалась, что никто незнакомый ее не коснется и не подбежит со странной просьбой.

 На известных людей выливается не только море восхищения, но и тонны непонимания и слепой ненависти, которую иногда невозможно ничем объяснить. Слепое поклонение тоже не совмещается с понятием "логика". А если логически объяснить не получается, значит, нужно быстро отпускать. Ни море восхищения, ни тонны ненависти не сказываются положительно на ментальном здоровье, задавая слишком высокую амплитуду движения эмоциональному состоянию.

– Жень, тут смотри, что принесли! – девушка постарше тянула через половину стола глубокую голубую тарелку с оливками.

– Я их даже никогда не пробовала, – честно призналась Евгения.

– Прошу тебя, иначе не успокоюсь, – сказано это было настолько дружелюбно, что отказать не получилось.

 Просто посуда, а в ней зеленые крошечные плоды, влажные от остатков рассола. Блестят в неровном свете. Казалось бы, ничего такого, но мир вокруг на какое-то время потускнел. Вот тарелка, вот угол стола, хаотично разложенные салфетки. В правой руке вилка. Немигающий взгляд человека, находящегося постоянно под пристальным вниманием, минуту прожигающий обыденный предмет, неминуемо заинтересовал окружающих. Осознав, что на свое имя девушка не реагирует, ее стали робко трогать за плечи, щелкать пальцами в поле ее зрения, но из ступора Женя вышла так же резко и сама по себе, как и впала в него.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, ребят, – успокоила девушка, широко улыбаясь в глаза каждому, – мне просто кое-что показалось…

Сцена Вторая. День Второй.

 Больничный халат нежного голубого цвета. Он скорее напоминает римскую тогу, и ничего общего с тем, что принято называть халатом, не имеет. Сначала в палату зашла медсестра, задала пару дежурных вопросов. Что-то черкнула себе. Сообщила, что к операции скоро все будет готово. Вышла.

 Анестезиолог пришел минут через пятнадцать. Все это время Женя лежала на боку, пытаясь найти позу, в которой не будет чувствовать дискомфорта или хотя бы острой боли в позвоночнике. Но любое положение, какое бы она ни приняла, через тридцать секунд гарантированно становилось неловким. Пока перекладываешься, снова что-то защемит, а затем отпускает. В первые часы после травмы и вправду было тяжело даже стоять, но потом организм от боли устал и начал диктовать условия выживания – терпи, подстраивайся, не зацикливайся:

– Ты все преодолеешь, иначе ты не скорпион.

 Девушке страсть как хотелось избавиться от этих ощущений, и снова вернуться в тот мир фигурного катания, из которого ее выбила всего одна досадная ошибка на льду. Пугало только одно – никто не мог гарантировать того, возможно ли все вернуть на круги своя, или за ошибку выставят ценник размером со всю многолетнюю карьеру. Но отсутствие гарантий – это не повод не бороться. В большом спорте вообще нет никаких гарантий. Это война. Но проиграть в ней вот так было бы просто-напросто обидно.

 Внутренних переживаний Жени многие словно не замечали. Яркого сочувствия в ответ не проявляли. Может, боялись? Она объясняла это тем, что излишне показательно реагировала, а потому создавалась иллюзия, что девушка справляется сама. С одной стороны – большинству людей вредно много знать о чужом внутреннем мире, и это радовало. Но с другой – с кем-то переживания делить необходимо. Мама, сама в прошлом фигуристка, в юном возрасте покинувшая спорт из-за травмы, все понимала, и вместе с дочерью старалась смотреть именно в светлое будущее.

 Никто не рождается победителем. Никто не обязан побеждать и никто не приговорен к успеху, но всегда будут люди, у которых получилось, хотя бы потому, что человечество не может существовать без иерархии. И за каждым успехом стоит история, которую рассказывают не всем. У тебя могут быть все условия для самореализации – любящие и даже, не может такого быть, богатые родители, известные покровители, дорожные карты на любой вкус, но ты не достигнешь ничего, если не сможешь заставить себя идти.

 Анестезиолог с медсестрой вернулись. Следом крепкие парни закатили в палату носилки. Девушке помогли встать и перебраться на них. Сперва она отказывалась, и уверяла, что дойдет сама, но как только встала, поняла, что это будет нелегкое путешествие, и согласилась.

– Не геройствуйте, – просил врач. – Позвоночник – это серьезно.

 Швы на обшивке потолка быстро-быстро мелькали. Монотонный стук колес о стыки между кафелем успокаивал. Скрипели двери где-то над головой, а затем громко хлопали перед ногами. Носилки закатили в просторную комнату, наполненную безжизненным голубоватым светом.

– Сколько это все продлится? – успела спросить девушка, впервые повернув голову.