«Давай cтанем убийцами»

Город тонул.

Дорогу видно только на расстоянии вытянутой руки, но эти килограммы грязи, что ты можешь увидеть под ногами, трудно назвать дорогой – напоминает пятый океан, который отличается от четырех ранее существовавших своей специфичной коричневой окраской. Океан этот полон айсбергов – клочков чистой земли, по которым можно передвигаться, оставаясь более-менее незапачканным. Только этот путь требует аккуратности – можно сорваться с айсберга и упасть в грязь лицом, и подняться тебе никто не поможет, однако и насмешек ты не услышишь – люди тебя просто не заметят. Они будут дальше плыть мимо в тумане города. Это бездушные механизмы, сердца которых заменены на шестеренки.

Здесь всё – один сплошной механизм. Все крутится-вертится, работает: паровые машины, огромные трубы, выплевывающие дым, а верхушки этих труб горят красными огнями, что в тумане словно глаза, которые постоянно за вами следят. Цепи, висящие на домах, напоминают, что если красные глаза застанут вас на месте преступления, то вы будете скованны.

Среди всего скользил Штефан Бековски – мужчина, обладавший легкой полнотой, стесняющейся улыбкой и необычайно грязной одеждой. Ботинки, брюки и пальто слились в одной палитре, поэтому он был похож на мумию. Движения его, впрочем, были такие же скованные, как у предохраненного от разложения трупа.

Бековски возвращался из киоска, купив свежую газету и самые дешевые сигареты. Уже в подъезде он остановился. Царила мертвая тишина: никаких криков и шумов – абсолютное отсутствие звуков. Для Штефана это означало, что все люди живут спокойной жизнью. У них нет причин для ссор, развлечения не сопровождаются громкой музыкой и криками – люди культурно отдыхают и живут в полном согласии. Он еще секунду насладился обстановкой и постучал в свою квартиру.

Дверь открыл Йозеф Новак – сожитель и друг Штефана по совместительству. Он был настолько худощав, что голова казалась шире туловища. Глаза были тусклыми, впалые щеки добавляли грусти на его лице, а пухлые губы демонстрировали его вечное недовольство происходящим. Назвать его некрасивым было нельзя, но и сказать, что он обладает какой-то феноменальной внешностью, язык не повернется. Его внешность предоставляла полную свободу. Ты сам можешь решать, каков он. Назовем это свободной красотой.

– В такую погоду, Штефан, даже трубы не дымят…

– Еще как дымят! Тауншир – система, олицетворение стабильности.

– Система? Стабильность? Именно поэтому ты каждый день покупаешь свежий выпуск газеты, содержание которого ничем не отличается от предыдущего «свежего» выпуска? Я знаю наизусть каждую страницу!

– Ну, а я о чем тебе? – Стабильность.

– Стабильность? На улице нет людей, есть тела, напичканные шестеренками. Никто не ошибается, но ничего и не делает. Никакого мышления – все стандартно и обыденно.

Завтра не будет

Чувствую себя рыбой. Нет. Я и есть рыба. Ног больше нет – один хвост. Чешуя. Плавники. Странное чувство. Я – человек в теле рыбы? В памяти до сих пор есть фрагменты человеческой жизни, но они очень быстро ускользают. Пытаюсь зацепиться за что-нибудь – скользко. Последние обрывки памяти уплыли из головы, теперь даже не чувствую времени. Мчусь.

Не знаю, сколько проплыл, сколько прошло минут или часов, но дорогу назад забыл. Заблудился. Безудержно метаюсь из стороны в сторону. Впереди какая-то особь – нужно следовать за ней. Хочется остановиться и оглянуться – вокруг так пусто и одновременно заполнено: внутри меня точно также. Пустота мешает сосредоточиться на особи, а та уже удаляется…Поразительная вещь – плавники; моментально догнал хвост. Хвост, за которым я двигался, вскоре остановился. Ждет волны – не иначе. Поток воды надвигался на нас с огромной скоростью. Силы его, кажется, достаточно, чтобы разорвать нас, но мы не боимся. Невероятно! Нет страха, есть только желание получить удовольствие. Нас подхватывает поток и уносит за собой.

Удар. Выплюнул. Мы летим над водой – волшебное чувство полета. Надо мной облака. Ничего прекраснее в жизни не видел. Я чувствовал, что получу удовольствие, но даже не думал, что оно будет таким сильным. Теряю высоту… Внизу – скалы. Шесть метров. Пять. Четыре. Три метра. Два. Один. Удар.

Йозеф проснулся, ощупывая ноги.

– Штефан, мне приснился сон!

– А зачем же так кричать?

– Сон, Штефан, сон! Он приснился не случайно. Я был рыбой. Увязался за кем-то, потом попал в волну, которая подхватила меня и несла так сильно, что я ничего не мог разглядеть. Круговорот продолжался до мощнейшего удара, затем я вылетел, а передо мной открылось ясное небо. Я летел на высоте в несколько метров! Не хотел, чтобы это кончалось.

– Сон, конечно, хороший: то ты рыба, то ты птица, однако я ничего не понял, почему у тебя такая реакция?

– Да как ты не понимаешь, Штефан, этот сон подсказывает, что нужно что-то менять. Мы были рыбами и разбились о скалы, потому что не знали о существовании времени, не знали о будущем, не знали про завтра. Нас ничего не заботило, кроме получения удовольствия.

– И что ты предлагаешь? Что-то менять? Боюсь спросить, что именно.

Аплодисменты или виселица

Боишься сделать лишний шаг,

Нарушить жизни равновесие.

Боев не будет – не будет наград:

Тебе не похлопают, тебя не повесят.

Мысли о завтрашнем дне – кандалы,

Тщательное обдумывание – ошибка.

Скованны этим и я, и ты.

Но разрушит оковы приплывшая рыбка.

Живи так, будто не знаешь про завтра!

Делай, что вздумается; делай, что хочешь.

Живи так, будто про тебя пишет прозаик.

Диву даются пусть самые Лучшие.

Город-корабль тонет и стонет.

Городу срочно нужны геройские лица.

Слабые тонут пусть в этаноле,

Мы уйдем под аплодисменты или на виселице.

Достоевский

Грустно шипело радио.

«Вы на волне 88.8 FM, с Вами радио Тауншира. С радостью сообщаем Вам, что за последний месяц было поймано 11 преступников – все задержаны на месте преступления».

– Народ это слушает?! – возмутился Йозеф, выключив радио. – Страшнее, если верит. В городе есть преступники, но их сразу ловят! Считать это за правду – высшая глупость. Глупые механизмы опасаются шагнуть не в ту сторону, боятся, что их схватят. О каких преступлениях может идти речь?

– Почему ты думаешь, что в городе нет преступников?

– Преступления? Эти люди боятся собственной тени, но страх этот настолько ничтожен, что не вызовет дрожи – здесь все умерли давно. Не осталось преступников, героев тоже нет. Никого. Власть запугала их, а они забыли, что такое жить. И мы с тобой, Штефан, забыли – говорил на ходу – куда-то собираясь. – Не живем, но скоро все изменится.

Вышел во двор.

Йозеф думал теперь только о жизни. Пересек он уже две улицы, но ни на секунду не задумался о чем-то другом. Жизнь волновала, била о скалы, гудела в его ушах, и как не тряси головой – выкинуть уже не получится. Но эти мысли могли только радовать. Они трезвонили, что разгадка близка – скоро будет жизнь: такая настоящая, свободная, похожая на невозможную жену, которая таскается с тобой по всюду. Стены перестанут сдавливать, скрипеть и корчиться. Вот уже Йозеф не видит свое отражение в витринах, потому что город не хочет показывать его отличия от других. Герой бежит быстро. Тауншир в гневе пытается его поймать: редкие деревья склоняют перед ним свою листву, лужи становятся безобразнее, брызг становится больше, они попадают на стекла, трубы воют. Все попытки тщетны – Тауншир показал, что плачет. Добежав до магазина, Йозеф остановился, пошарил в кармане – почувствовал великое начало.

– У Вас есть белая краска и две кисточки?

Ответа не последовало, продавец моментально удалился, вернувшись уже с заказом.

– Спасибо!

Обратно – летел. Срезал углы, чтобы сэкономить время – наносил городу раны.

– Давай станем преступниками, Штефан? – Йозеф ворвался в квартиру с криками, размахивая краской.

– Что? Зачем?

– Я не хочу больше быть как они: чего-то бояться, ничего не делать. Ну, помнишь: боев не будет – не будет наград, нам не похлопают, нас не повесят. Давай заслужим чего-нибудь.

– Помню. Но зачем становится преступниками, если можно стать героями?

– В Тауншире нет преступников, а героями стать можно только на фоне плохого. Увы, нам придется начать не с самого приятного.

– И что мы будем делать?

– Для начала дождемся темноты!

Четыре совершенно темные стены. Несколько раз попытался открыть глаза, но никак не мог понять, в каком положении они находятся – забросил это дело. Включить фонарик не получится, нащупать маленькую кнопочку в бесконечно темном пространстве – задача не из легких. Единственное освещение Тауншира темными ночами – горящие окна, но те давно погасли, а Луна здесь никогда не светит. Шли на ощупь, боясь поднять лишний шум. Люди, гуляющие под звездами (звезд не видно, но ведь они есть) – редкость, поэтому лишние звуки с легкостью привлекут ненужное внимание.

Штефан нервничал. Его голос, наполненный неуверенностью и страхом, разрушил тишину.

– Мне кажется, или мы двигаемся к мэрии.

– Скоро ты все узнаешь.

– Что же ты задумал, изобретатель?

Новак, приближаясь, тоже почувствовал дрожь; скорее всего, это было предвкушение великих дел.