«Кладбищенское танго»

Михаил Никитин

Кладбищенское танго

Рассказать эту историю меня надоумил знакомый режиссер. Возможно, это был Квентин Тарантино – сейчас уже не могу точно сказать, – думается, он хотел поставить фильм или думал о постановке сцены на тему, что представлена в рассказе… Эта история так въелась мне в сознание, что я уже не могу сказать, где в ней выдумка, а где то, что я видел собственными глазами.

Все кладбища похожи: приметная отовсюду рощица на взгорке; ощетинившиеся на всё живое колючки крестов; прилепвшиеся репьём к часовенке каменные надгробия; оградки, заполнившие пробелы меж голых стволов высоких берёз; чёрные ветви карагачей, стенающие об усопших и призывно взметнувшие в голубое небо узловатые руки; земляные бородавки безвестных могил недвижимо вспучившимися под венками – выцветшими и пожухлыми коростами человеческой памяти об ушедших в мир иной.

И обычная, каждодневная пустота: недвижимая, непостижимая, непререкаемая и богобоязненная, пугающая сознание людей неотвратимостью конца, – легкомысленное сознание ещё живущих…

Все кладбища похожи. Похожи этой пугающей пустотой и неотвратимостью. Люди более всего должны любить кладбища, так же, как кладбища любят людей. Отдельный могильный холмик с кривым памятником в ржавой оградке – всё, что напоминает людям о пройденном жизненном пути. Но живущих, эта мистическая любовь кладбищ пугает.

Кладбищенский пейзаж застыл, он неизменен. Лишь сменяемость времен года накладывает на его унылый вид свои декорации, слегка изменяя, но не трогая сути последнего пристанища, не меняя безотчётного и боязливого, почтенного отношения к нему.

Когда двигатель заглох и моя машина, накатом, хрустя вымерзшим настом заснеженной обочины, остановилась, взгляд мой уперся именно в этот рельефно выделяющийся печальный профиль в замерзающем лазоревом зимнем небе усталого дня, – очерченный черной краской, узнаваемый профиль кладбища, разгрызающий крестами густую синевато-фиолетовую краюху неба.

Сидя в затихшей машине, и закурив, я углубился в раздумья о возникшей вдруг ниоткуда возникшей проблеме. Реанимировать заглохший автомобиль мне вряд ли удастся, – я это осознавал интуитивно, тем более, догадывался о причине такой остановки, – давно барахливший регулятор напряжения. Резонно было вызывать эвакуатор и ничего не предпринимать самому; а коль так, то неплохо бы и позвонить домой, чтоб меня не ждали к привычному времени, – раздумывал я, выпуская табачный дым сквозь узенькую щель приоткрытого окна. Затянувшись еще пару раз сигаретой, и опустив стекло пониже, я с ожесточением, щелчком, отправил окурок в холод зимнего вечера. Упав на темную ленту промерзшего асфальта, окурок обиженно фыркнул пучком красных брызг, и угас.

Два звонка по мобильнику не отняли много времени. Надо было решать, как скоротать час-полтора до приезда эвакуатора. Мои раздумья о сбережении тепла на время вынужденного ожидания, в быстро остывающем салоне моего «тарантаса», были прерваны засветившимися окнами в домике, расположенном возле кладбищенских ворот. Магическая теплота апельсинового цвета окон на фоне синеющих сугробов, дарила безотчетную надежду на возможность не окоченеть на пустой дороге. Выбор был ясен.

Закрыть машину удалось сразу, – замки сработали лишь только я инстинктивно, по привычке, нажал на кнопку брелка, – сработали, даже от весьма подсевшего аккумулятора. Удивившись этому факту, – живучести аккумулятора, – ведь я ехал практически на оставшейся энергии в его дряхлеющем свинце, – мистика какая-то! – и дернув для верности за ручки дверей, я зашагал по направлению к домику кладбищенского смотрителя.

Огромные тополя, с толстенными стволами, вросшие на столетия в землю и усыпанные снегом, поддерживали с боков уютный бревенчатый домик, притулившийся к ограде. Обычный деревянный сруб, с сугробом на крыше и тремя светящимися оконцами. Над трехступенчатым дощатым крылечком темнела дверь, обитая выцветши дерматином и перехваченная накрест плотной тесьмой. В сумраке вечера увесисто блестели шляпки обивочных гвоздей. Звонка не наблюдалось. В эту дверь не звонили. "Не особо желанное место, очередей нет… – подумал я". Чтоб как-то обозначить своё намерение, необходимо было стучать. Постучать можно было только по потертой металлической скобе дверной ручки, что я и сделал. Тотчас, за дверью отозвались, услышав: «Не заперто!» – я толкнул дверь во внутрь.

Открыв дверь, я не увидел ничего жуткого или страшного: рисунчатые занавески образовывали прихожую, отгораживая основную комнату. Я переступил порог и оказался лицом к лицу с плотным седым стариком, лет шестидесяти, в стеганой жилетке поверх свитера и защитного цвета брюках неопределенного покроя, вставшего мне навстречу от стола, за которым он сидел с девочкой лет двенадцати.

– Здравствуйте! Можно к вам? – оглядывая комнату, спросил я.

– Чего ж, добрым людям мы завсегда рады! Да… слушаю вас… Какая нужда привела в такой час?.. К нам?.. Сюда… – мялся старик, не желая, видимо, произносить слово «кладбище», он внимательно разглядывал меня из-под густых, седых бровей.

– Застрял вот, представляете? «Поломался»! Машина вдруг заглохла! Прям, напротив вашего дома… Можно у вас переждать часок, пока за мной приедут? Я вон машину там, на дороге оставил, прямо у поворота… – как получалось, сбивчиво, объяснял я.

– Отчего ж нельзя? Можно! – отодвигая занавеску и отступая вглубь комнаты, дружелюбным тоном сказал старик, – переждите! – Вот, располагайтесь, – и он указал мне на одну из деревянных лавок возле печки. – А я думал, кто-то по нашим скорбным делам пожаловал, но уж – поздновато, как-то… Да и редко кто теперь к нам… если кого «подселить», на старые, освоенные, так сказать, места… Кладбище древнее! Новых могил уже не отводят…

Я стянул с головы ушанку, поставил у стены сумку и присел. Убранство комнаты оказалось простым до предела. Вдоль стен была выставлена мебель: два платяных шкафа, в промежутке – диван. Напротив дивана – обеденный стол и три стула. Две кровати, с простенькими светло-зелеными покрывалами, стояли у другой стены. Почти полкомнаты занимала печь. Плохо выбеленная и с отколотыми углами на уровне сидения скамеек, она являлась центром жилища. В доме было тепло, пахло едой и чем-то кислым. «Давно не проветривали» – подумал я.

– Вот, внучка у меня тут пока гостит, – повернувшись ко мне, сказал старик так, как будто мы с ним были знакомы всю жизнь.

Когда с едой было закончено, и девочка перешла в угол за шкафом, добавил:

– Приехала вот из города, а заняться тут совсем нечем! В городе-то, она всё на каток ходит, фигурным катанием занимается. А сейчас ей к соревнованиям надо готовиться… вот пойдём с ней… одна-то, не то побаивается, не то ещё чего… Хотя, кого здесь бояться? Бояться живых надо! – рассуждал старик, намекая на особенность места, где мы находились.

Я молча кивал в ответ, особо не вникая в смысл сказанного и не понимая пока того, о чем говорил старик: «Фигурное катание? Здесь?» Но моё недоумение стало ещё больше, когда девочка, гулко топая по деревянному полу, вышла из-за шкафа в спортивном стеганом костюме и фигурных коньках забранных в пластиковые чехлы.

– Дедуль, мы пойдём? – спросила она старика с многозначительным, – как мне показалось, – упреком на милом, детском личике.

– Да, да… – суетливо заспешил старик, и заговорщицки посмотрел мне в глаза. – Если хотите, можете здесь посидеть! А что? Нет, впрочем, можете и с нами пойти!.. У нас тут прудик рядом с кладбищем, я отвожу туда внучку покататься… – нерешительно предложил он и замер в ожидании ответа.

Мне неловко было отказываться, – да и как я мог остаться в незнакомом жилище, вот так, вдруг, в него вторгшись незваным гостем?.. Тем более, я уже согрелся, а возникшее любопытство распирало меня изнутри; сюрреализм происходящего, несовместимость той обстановки, и обычных человеческих проявлений, стремление к прекрасному проявлении жизни – к спорту, на фоне безмолвных свидетельств человеческих трагедий.

Вышли из домика. Мороз крепчал. Морозный воздух щекотал ноздри, снег крахмально похрустывал под ногами, над кладбищенскими деревьями всплывал холодный диск Луны.

За мной следом вышла внучка смотрителя, и дробно пробарабанив коньками по ступеням крыльца, балетной походкой пошла по дорожке сквозь арку кладбищенских ворот. Старик прикрыл дверь, накинул щеколду и, потоптавшись на крыльце, шагнул вслед за внучкой, жестом приглашая и меня пройти с ними.

– Вот, каждый вечер так ходим… ей нравится! Упорная! – словно оправдываясь, пробубнил старик, – здесь недалеко, надо пройти по дорожке, вдоль ограды, под горку…

Мы неспешно двинулись по дорожке. Я шел рядом со стариком, стараясь не забегать вперед и не отставать. У меня из головы не уходило это слово, как он его произносит: «кладбИще». Меня как-то обескуражило это ударение на «И» в произношении слова – кладбИще. Я никогда не задумывался о значении, смысле – слово как слово! И теперь, с каждым шагом, вымороженный до крахмальной белизны, утоптанный снег скрипел под нашими шагами «клад – бищь» – «клад – бищь»… Звук шагов намекал, настаивал на особом смысле слова, которым обозначалсь это место – слушай, запоминай! "Клад-бищь, клад-бищь!"

– А вы не знаете, почему такие места называют кладбищем? – не надеясь на внятный ответ, спросил я старика. Надо было поддерживать разговор. "И чего я задаю дурацкие вопросы?"

– А что же тут потаённого-то, мил человек? Я думаю так, что «клад» – понятно что, а «бИ ще» – «быть ещё»… «быть еще» – оставить о себе память, – могилку, да и опять же «памятник» – чтоб подольше помнили… вот, значит, как: человек хочет, чтоб о нём помнили! «Хочу», – мол, – «быть ещё»! – глубокомысленно закончил он свою мысль.