«Пазл без рисунка»

Валерий Акимов

Пазл без рисунка

ПАЗЛ БЕЗ РИСУНКА

Поют о Солнцах дети Солнца, отыскивают в очах друг у друга солнечные знаки безвременья и называют жизнью эти поиски светов

(Андрей Белый)

После просьбы Вали рассказать что-нибудь о себе я замялся, потому что рассказывать было нечего. Я собрался рассказать о тебе, но оставил это, и сказал, что, вот, закончил школу, приехал сюда поступать. Валя ответила, что я очень закрытый человек и что ей интересно, каков я за всеми этими заградительными завесами, что скрывают меня от мира. Я было ответил, что я целиком заградительная завеса, хранящая абсолютную пустоту, но смолчал. Я чувствовал исходящее от Вали загадочное притяжение, и мне становилось страшно – только не получалось вникнуть в причину страха. Кто она, откуда взялась? После всех речей о дальних островах бессознательного и Атмане я думал, что Валя видит меня насквозь, а её слова про «заградительные завесы» – просто баловство. Мною стремились завладеть силы, над которыми у меня отсутствовал какой-либо контроль и олицетворением которых являлась Валя. Мне хотелось поскорее вернуться в своё поднебесное царство, но стоило вспомнить, что царство сие возведено не моими руками, как, впрочем, и моя жизнь, тут же наступало разочарование – кукла и есть сама брошенность; это тело, покинутое духом; более не одушевлённая плоть. Лески – только имитация высшего начала; живая кукла – это бессмыслица.

Кукла – лицо самой смерти, символ запустения, она выражает лишь чью-то волю; моя суть заключена в правящих мною нитях.

Чай закончился.

Я размышлял о том, что не существую.

Моё солнце и мой свет

Как на вокзале.

Пластиковые стаканчики. Непереводимые наречия. Антрополог, наткнувшийся в джунглях на первобытное племя, так сказал об их языке: «они шумят». Сам он при этом удивился, как удалось ему выразить собственную мысль; антрополог засомневался в собственном языке. «Я тоже произвожу шум, – подумал он. – Они не понимают меня. Они думают, я из другого племени, размеры которого немногим меньше земного шара. Они думают, что я с другого берега реки; или что я пришёл сюда из-за лесов или из-за гор; они даже не знают, что такое континент. Я – это другое племя. Я – шум». Племя без рода, без идола; племя, которое никакой бог не вынимал из своего чрева, которое не было выблевано никаким архаическим животным, которое не произросло из особо редкого чёрнозёма; короче, никчёмное и неуместное племя, племя раздора, племя хаоса, племя сумятиц и междуусобиц, ибо происхождение его – это его же гибель, и только шум слышится, только шум. Страшное лицо кассирши. Страшное потому, что столовая с её типичным и, каким бы это утверждение ни казалось противоречивым, незабываемым дизайном интерьера, никак не располагает к красоте, хотя, если подумать, уродство и красота – это два имени одного и того же эффекта отчуждения; руки сами собой протягивают мелочь и забирают стаканчик с чаем. Бу-бу-бу. Ничего не слышно. Ор, смех. Это не школа, где столовка во время уроков пуста. В данном случае племя – это племена, как знак бесконечности – это бесконечность, а шум – одно-единственное слово, обозначающее несчислимое множество голосов и звуков, каждый из которых сливается с другими в нечленораздельную волну, что непрестанно перекатывается в пределах белых стен. Ходили слухи опять шумшумшум, что антрополог тот сошёл с ума; его нашли в каком-то лагере, где он валялся в лихорадочном припадке и всё пытался что-то произнести; бедняга, он перестал верить в язык, а вместе с ним – в саму идею коммуникации; никто нас не понимает; мы никого не понимаем; я никого не понимаю. Свободный столик. Неуютно и немного тоскливо. За спиной идёт оживлённое обсуждение предстоящей пересдачи политической истории. Следующая пара через полчаса. Русский язык и культура речи. Кристина отпила чай. Это же смешно! Зачем в универе нужен русский язык? Я всю жизнь говорю на этом языке, однако, что может послужить подтверждением лингвистической идентичности? Младенец лишь повторяет за родителями, те в свою очередь радостно восклицают: он говорит! Язык – это привычка, и как любая привычка, возникает он неизвестно откуда, продолжая, тем не менее, организовывать существование отдельной человеческой особи. Наступает время, когда ребёнок понимает, что у него есть тело; он начинает изучать его, он узнаёт, что одно тело может совокупляться с другим; скоро тело прочно заселяется в сознании тело это же слово это язык мы узнаём о теле благодаря привычке разве не наступает момент когда ребёнок понимает что у него есть язык даже взрослый человек редко задумывается над этим это же какой силы откровение должно произойти чтобы разум воспринял данную информацию любая идея любой образ это язык боже вот бытие это язык бог это язык вначале было слово какой силы должно быть откровение чтобы разум понял что он всегда находился находится в плену что плен его прочен что каждое его суждение только укрепляет стены разум есть узник и только заключённый разум может действовать нет работающего разума который не был бы сначала заточён я пришёл в себя вокруг меня воздвигли глухонемые стены язык сам себя запирает язык сам себя освобождает абабабуууууу пчччррр губки лепечут слюнки пузырятся меня не понимают Антрополог кричит, мечется в конвульсиях, врачи не знают, что ещё предпринять; они не представляют, какую агонию он сейчас переживает; перед глазами его каждую секунду встаёт одна и та же картина – аборигены, чьи лица выражают полное и абсолютно искреннее недоумение, ибо каждое слово его – это шум, который не схож ни с шумом ветра, ни с животным рёвом, ни с бормотанием дождя; его речь для них – это неслышимое. Меня не слышат! Чай горчит; стаканчик мнётся всякий раз, как пальцы обхватывают его, дабы поднести ко рту, где губы сжимаются, образуя тонкий проём, куда потечёт этот самый чай без сахара. Дальше уже не понятно, что происходит. Пусть чай должен быть горьким, сейчас он по вкусу и на чай не похож. Странный напиток. Наверное, вкус зависит от обстановки. Разумеется, на кухне, в тиши раннего утра, когда небо ещё бледное и солнце едва-едва поднялось над горизонтом, когда ты только что приняла душ и прохладная влага ещё осталась на теле, любая вещь, в том числе и вкус чая, ощущается иначе. Придётся привыкнуть; не всё же повторять, как чудно и прекрасно было дома, однако, квартира Светы совсем не походила на звание дома – она таковым и не являлась вплоть до вчерашнего вечера, последнего вечера, разделившего два разных пространства; о различии не могло быть и речи, пока Кристина не узнала, что наконец поступила в этот злосчастный университет – до этого различием служил почти весь Волгоград, город, который и чужим-то нельзя назвать прямой как палка он и пролёг разделительной чертой рассёк меня напополам всё из чего я состою это момент перехода граница вся моя личность сложилась в миг когда нога поднялась над землёй; сказать «чужой» значит отвести место для этого чужого; слово всегда служило орудием разграничения областей, ведь когда у вещи появляется имя, появляется и место в пространстве, и, собственно, узнаваемый уют местопребывания; до того, как она заселилась в общагу, различие зародышем теплилось в её теле, и никакого своего и несвоего пространства не было, но настал день, когда пролегла граница, и Кристина будто бы точно знала, где своё, а где чужое, однако при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что чужим являлось всё, даже то, на что душа уповала как на своё собственное. И чай горчил неузнаваемой горечью, и Волга была не похожа на ту Волгу, с которой она была знакома с детства в Ульяновске. Вывод, вне сомнений, банальный. Стоит признаться, ожидания не оправдались, и лелеемый переезд в другой город отнюдь не даровал того чувства свободы, какое представляла себе Кристина, когда мать погнала её в Волгоград. Идут поезда – и земля дрожит под ногами. Будто до сих пор она куда-то едет, будто мгновение, когда она ступила на перрон, являлся лишь плодом галлюцинации, и на самом деле путь, который так и не окончился в Москве, продолжался. Остановка была мнимой. Земля дрожит. С виду покойная, прямая, одна с небом, сплошная плоскость, но всё равно – стопы словно чуть-чуть приподняты над почвой, и в прослойке сей – семейный раскол, распад времени, мировой взрыв, рассеяние, великая дрожь сумасбродного движения, что всегда ненасытно и стремительно. Я движусь в никуда. Сначала в Москву, потом в Волгоград. Цель исчезла, и я стою напротив книжных полок, на которых лежат замшелые детективы, страницы их желтоваты и отдают ощущением заскорузлой старины, что не отдерёшь, как ни старайся; под ногами потёртый линолеум, под линолеумом – нет, не почва, не твёрдая земля, не суша – степь пародирует воду. Оборачиваюсь – спины впережку с лицами. Спереди – то же самое. Я ведь пришла сюда просто потому, что находиться в той комнате было невыносимо. Причины теряются, особенно когда пытаешься понять, почему ты очутилась в данный момент здесь, а не где бы то ни было. Она явилась сюда из-за чая; шум в столовой нервировал и отвлекал, но, по большому счёту, она ничем особо важным не занималась, кроме бесконечных самокопаний, каждое из которых ожидаемо не стоило и выеденного яйца; в итоге мысли скручивались в гордиев узел, а царь македонский, к несчастью своему, обнаружил, что меч свой он где-то позабыл, видно, выронил, пока вёл войска через Персию. Предстоящую пару Кристина ждала с волнением, как какое-нибудь важное и ответственное мероприятие, и несколько раз, предварительно взглянув на часы, она оглядывалась по сторонам, но, не встретив по прежнему ничего, кроме скопления лиц и спин, успокаивалась, чтобы спустя несколько минут повторить то же самое действие. Разговоры о политической истории продолжались, и Кристина рада была бы пропустить их мимо ушей, но голоса звучали прямо за спиной, в непосредственной близости, как на линии фронта, служа своего рода комментарием к тому, что в данный момент происходило на глазах у девушки, а именно, беспорядочное на первый взгляд хождение индивидуумов, локальная модель социума, где каждый движется по какой-то одной, заранее проведённой траектории, хотя, если немного пораскинуть мозгами, эти люди сами не знали, куда идти, что делать земля под их ступнями предательски расступалась по результатам сговора с водой ходьба стала аналогом плаванья жесты и движения скорее рефлекторные чем целенаправленные неужели в этом городе все так ходят как танцуют это особый ритуальный танец магический экстаз перед лицом необозримого безмерного пространства светоносного распахнутого простора столь гигантского что задавать вектор передвижения бесполезно ибо движение как таковое давно было вынесено наружу оно стало судьбой законом невидимой стихией заправляющей в стране сомнамбул, и смотрелась подобная картина даже комично, и голоса за спиной напоминали голоса из телевизора, они звучали из потайного источника, возможно, они роились в голове у самой Кристины, может быть, у девушки поехала крыша, может быть, это помещение и люди в нём – галлюцинация, проекция надломленной психики не неси чепухи Всё в порядке. Я лишь немного волнуюсь, представляя, как встречу её; воображение, увлечённое одним-единственным образом, рисует довольно скудные картины этой эпохальной встречи, почти всю серию таких изображений можно свести к единственной парадигме: я и она; приходится всё время себя одёргивать, ибо мечтательство неизменно противоречит действительности – она не заметит меня среди толпы, не обратит на меня внимания; меня начнут грызть сомнения, страхи, тревоги, и день покатится к чёрту, вернее, в сторону общежития, где нельзя спрятаться от собственного смятения, потому что общага и есть место, в котором н