«Сень горькой звезды. Часть вторая»

Сень горькой звезды. Часть вторая

Техническая страница

Иван Разбойников. Сень горькой звезды / Роман в двух частях. Часть вторая. Тюмень: Институт проблем освоения Севера СО РАН. 1996. – 272 с.

События книги разворачиваются в отдаленном от «большой земли» таежном поселке в середине 1960-х годов. Судьбы постоянных его обитателей и приезжих – первооткрывателей тюменской нефти, работающих по соседству, «ответработников» – переплетаются между собой и с судьбой края, с природой, связь с которой особенно глубоко выявляет и лучшие, и худшие человеческие качества.

Занимательный сюжет, исполненные то драматизма, то юмора ситуации, описания, дающие возможность живо ощутить красоту северной природы, и боль за нее, раненную небрежным, подчас жестоким отношением человека, – все это читатель найдет на страницах романа.

Неоценимую помощь в издании книги оказали автору его друзья: Тамара Петровна Воробьева, Фаина Васильевна Кисличная, Наталья Васильевна Козлова, Михаил Степанович Мельник, Владимир Юрьевич Халямин, Валерий Павлович Федоренко, Владимир Павлович Мельников. И если книга придется читателю по душе, пусть он помянет их добрым словом.

© Иван Разбойников

© Институт проблем освоения Севера СО РАН ЛРИ 021008 от 10.08.1995

ISBN 5-89181-002-6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Дух шайтана

У домашних и диких зверей

Есть человечий вкус и запах.

А ходить всю жизнь на задних лапах –

Это грустная участь людей.

Нынче жители, нынче жители

Не желают больше видеть укротителей.

А если хочется поукрощать,

Работай в розыске – там благодать.

Глава первая. Три с половиной

Как-то внезапно и сразу расцвел багульник и заполонил розовой пеной соцветий проплешины урманов и кромки береговых обрывов над Негой. Под незаходящим солнцем цветы источали опьяняющий дурман, который в безветрие обволакивал поселок, проникал в приоткрытые двери и заползал под марлевые пологи, чтобы морочить кошмарами спящих.

Вдобавок к этому наваждению в духоте и атмосферном застое вызрели особо породистые комары и заполонили своими ордами все обозримое пространство, неистово докучая и людям и собакам. И те и другие старались спасаться возле реки, где еще едва шевелились воздушные струи. Но вода в Неге, казалось, тоже спала вечным сном в обрамлении траурной нефтяной каймы на береговых кромках. Схлынув с бывшей поскотины, река заронила на мокрую пашню семена колючей череды, мать-и-мачехи и всякой сорной травы, обильно зазеленевшей на радость изголодавшейся на таловых вениках скотине и колхозным мужичкам, которые, намаявшись на рубке таловых веток, в один из дней пошабашили и, отложив на время топоры, погрузили колхозных буренок во взятую у рыбзавода гниловатую баржонку-павозок и с помощью «блохи малого калибра» в несколько приемов переправили стадо на успевший обсохнуть Телячий остров.

Привыкшие к ежегодным переселениям Красульки и Пеструхи при виде знакомой изумрудной луговины патриотически взревели и, задрав хвосты и мешая друг другу, кинулись на открытую всем ветрам луговину, чтобы в кратчайшие сроки исполнить социалистические обязательства колхоза по повышению удоев. А их небритый эскорт хотя и не взревел вместе с ними, но вздохнул не менее радостно и облегченно: угроза голодного падежа и судебного разбирательства миновала. Однако, по этому или по другому случаю, почти все задействованные на коровьем десанте мужички тем же вечером из поселка пропали, и как не доискивался их Пашка Нулевой, чтобы, как положено, провести планерку, заслушать отчет и объявить замечания и благодарности, вразумительных сведений об их местонахождении добиться не мог.

Правда, на другое утро многие хозяйки чистили свежую рыбу и вывешивали для вяления язей. Но никто не возьмется утверждать, что это не чистое совпадение, поскольку все с вечера пропавшие поутру разом обнаружились на разнарядке в конторе. Их заплывшие от комаров и бессонницы глаза ну никак не хотели встречаться с пронзительным оком Якова Ивановича, все пытавшегося определить, на что сегодня годны невыспавшиеся рыбаки. Однако расспрашивать их не стал – сам такой, а, сделав вид, что ничего не заметил, расставил по работам.

Да и недосуг ему было о рыбалке распроведывать: завхоз экспедиции Миша Тягунов привел в контору своего начальника, у которого случилась необыкновенная пропажа. На днях, едва схлынула вода, неизвестные, пользуясь отсутствием охраны на той знаменитой буровой, что дала фонтан на Варгасе, подогнали к ней вплотную баржу и похитили ни много ни мало – новенький буровой станок. За ротозейство и халатность неминуемо должен был последовать строгий спрос, и переволновавшийся начальник первым делом прибежал к местным властям: не видели ли чего.

– Помогите! – умолял он Якова Ивановича – Подскажите следочек, а за мной дело не станет – выделю катерок или трактор...

На катерок у Якова Ивановича, что называется, зуб горел: старенький колхозный мотоневодник против течения едва выгребал к Телячьему острову, чтобы вовремя доставить доярок на дойку. Времени на езду уходило много, и отяжелевшие от молока буренки недовольно ревели в ожидании, а опоздавшие на дойку колхозницы в тон им ругали правление, которое хотя и приобрело новый мотобот, но не побеспокоилось о подготовке моториста взамен ушедшего служить Сашки Захарова.

Красавец мотобот этот сохранялся от работы на берегу поблизости от гордеевского дома и ехидно поглядывал круглыми зрачками иллюминаторов на еле «чакающий» мимо неводник. На лихе заломленной над капитанской рубкой мотобота мачтой трепетав обрывок забытого с осени флага, а на борту красовалась надпись «Трезвый». Не надо думать, что так нарекли его колхозные правленцы: до такого цинизма никто бы не додумался даже на второй день Пасхи, когда все резервы выпиты, похмелиться нечем и вое поминания о граненом стакане вызывают спазмы и головокружение. Если бы правленцам и случилось наречь мотобот, то стал бы он «Смелым» или «Веселым». Но за повседневными заботами правленцы позабыли, что кораблю нельзя без имени. И честь присвоить ему имя отчасти взял на себя Сашка Захаров, его первый капитан. Я не оговорился, написав «отчасти», потому что он оказался крестным отцом только наполовину. Кто составлял вторую половину, остается глубокой тайной до сих пор, и раскрыть ее не представляется никакой возможности за давностью лет.

Дело же было так. Сашка, заполучив в свое владение сверкающий свежей обшивкой мотобот, первым делом раздобыл кисть и краску, засучил рукава тельняшки и с великим усердием вывел на борту «Резвый». Налюбовавшись досыта на искусное творение рук своих, Сашка вытер мягким мхом руки, беспечно оставил на берегу и кисть и краску и отправился на обед. Когда же вернулся, то обнаружил, что его работа бессовестно испорчена: чья-то коварная рука той же кистью добавила еще три буквы и получилось «Нетрезвый». В негодовании бросился капитан искать обидчика. Разогнал стайку малышей-удильщиков, оскорбил подозрением двух баб с мокрым бельем в тазах, но виновника не сыскал, а когда вернулся к мотоботу, краска успела засохнуть на солнце и пришлось соскабливать буквы ножом. Но что-то помешало Захарову довести до конца свое намерение, или терпения хватило лишь на удаление первых двух букв – и акция очищения так никогда и не завершилась, а мотобот остался «Трезвым» и бесхозным.

Замены ушедшему служить капитану среди колхозников не сыскалось, из экспедиции на колхозные харчи никто не позарился, мотобот рассыхался, а у Якова Ивановича болела голова от общения с язвительными доярками. Экспедиционная «блоха» пришлась бы как раз кстати, и Яков Иванович ухватился за протянутую соломинку:

– Ежели по-соседски ладом договоримся, то, даст Бог, следок от твоей пропажи как-нибудь и отыщется...

– Какой разговор! – обрадовался геолог. – Закон – тайга, сам знаешь.

– Смотри не обмани, – предупредил колхозник, – вам, варнакам, веры мало. Однако приходи вечерком, может чо и прояснится. – И пошел из конторы. У новосельцевского огорода встретилась ему молодая и ядреная женка лесника Батурина.

– Моего на реке не видели? – с тревогой спросила она, – Третий день, как на Половинку уехал...

– Куды ему деться, – отвел глаза от расстегнутого ворота блузки Яков Иванович, – вернется. К такой бабе – да не вернуться. – Хмыкнул в ус и свернул в ограду к Новосельцевым.

Клавдия он застал за странным занятием: под роем восторженно звенящих зеленых мух он черпал ведром из пузырящихся на солнце бочек навозную жижу и таскал на огород, где покрикивала его неугомонная агрономша.

– Кукурузу поливаем, – виновато отвел глаза в сторону хозяин, – одолевает меня юннатка, – спасу нет. То ей навоз подай, то водой залей, то к борозде поднеси – веришь, покурить некогда, не то что на рыбалку выбраться.

– Так уж и некогда! – усомнился гость. – А ровно ты не далее чем вчера с остячишками выезжал и, сдается, неплохо добыл: все крыльцо в чешуе.

Клавдий покосился на избу. Действительно, и крыльцо и земля возле оказались уляпаны еще свежей чешуей и слизью.

– Ну и чо такого? – насторожился он.

– Да так, в общем, ничо, однако скажи: в каком месте промышлял?

– Все бы ты знал! – миролюбиво огрызнулся Клавдий. – Известно, не на твоем. У Новосельцевых исконные родовые угодья. Еще деду моему остяки продали, а отец мой всю жизнь плес от коряг чистил. Так что извини, нет нам нужды по чужим рыбалкам снасти рвать: свое имеем, не растеряли.

– Да я не про то, – поспешил успокоить обидчивого гость. – Не укорять я пришел, а потому, что курейка твоя на бойком месте. Вот и хочу узнать – не приметил ли чего.