«Что-то большее»

Роберт Курганов

Что-то большее

У тяжелого дня самое изнурительное – это вечер. А утро… Утро, обычно, тревожное.

Вроде бы и погода не угрожала, и сезон морозил мягко – летом даже ночь не схватывала расслезившихся сосулек. Но тревога суетилась среди жильцов, не отпускала и пряталась под дрожащими улыбками.

Ходили к ледовому водопаду каждый месяц, и зимой ходили – попробуй не сходи, и осенью под сырыми ветрами и метелями. А тут-то чего проще? Лето, морозит без припуску, светлынь. Да вот, тревога…

– Ну, – Андрюха проверил прочность крепежа на санках, впихнул оторочку рукавиц под рукава, протянул санки несколько шагов – хороша широкая лямка, в плечо не врезается. Глянул на Николая косым бочком, не передумает ли?

Николай плотно сжал губы, сузил глаза решительными щелками, вгляделся в дрожащие утренние сумерки, твердо рубанул наст лыжными палками:

– Решено – значит решено! В путь!

Санки скрипнули, уже успев пристынуть железом полозьев к влажной наледи, и заскользили за Андрюхой, впряженным тягловым бурлаком. За ним и Николай со своими санями – чуть поменьше, но нагруженными не легче. Дениска пристроился к отцовским санкам приглядным пешеходом – ехать отказался наотрез.

Ольга догнала Дениску, запнула понадежнее край шарфа, чтоб не развязался. Еще бы что сделать для него, да что еще? Так и осталась стоять, чуть согнувшись. Из ямы выскочили и остальные – Пашка, Глеб Борисыч и Семеновна, которая все еще держала в руках запасные вязанные рукавички.

– Не взял запасные, – пожаловалась она чуть не слезливо и, спохватившись, перекрестила путников в дорожку. Олегович вздохнул и развел руками:

– Уж я его уговаривал, да что… Настырился он, фиолетовые, говорит… Я должен, и все тут.

– Ну… – Семеновна утерла детскими рукавичками влажные глаза. – Хоть ожил, а то уж зачах совсем было… Спасибо, фиолетовые попались.

Снегу зима нанесла без жадности, да так причудливо уложила в вихры, что и не знаешь, не по Марсу ли путешествуешь. Лето красоту оплавило и гололедом отлакировало до стеклянного – ходу без когтя не было ни шагу, ни в унте, ни в валенке.

Вскоре обоз вышел из укрытия скал на простор, и влажный ветерок мягко подогнал морозцу с пустой степи – не дремай, путник, лето – это тоже зима. Дениска отвернулся от ветру, прикрыв лицо рукою. Холодно.

Пустыня – как называл верхушку плоскогорья Андрюха, тянулась километров на шесть. И не припомнить, чтоб не баловалась ветром. Разбросилась она гигантски широкой дорогой. Справа ее обрубал рваный каменистый обрыв, спускающийся в долину водохранилища, а слева срезала бездонная и для всякого страшная трещина, оставшаяся после предсмертных встрясок Земли. И, как находилась пустыня на ветряной, сквозной возвышенности, то место это чли дурным, недобрым и смертельным для уставшего или раненого. Коли присядешь отдохнуть, так и замерзнешь до смерти.

Николай крутнулся через плечо назад, глянул на Дениску. Идет, краснощекий, брови сдвинул, упрямится. Откуда только силы?

– Теперь уж половину прошли, – ветер вырывал дыхание у Николая изо рта, и тому приходилось сухо глотать воздух и части слов: – Садись на санки, дальше поедешь. А я тебя тулупом укрою.

Но Дениска, обмотанный платками и шарфами как матрешка, только выпятил сердито нижнюю губу, да мотнул головой. Сам, и все тут!

– Вот ведь! – осерчал отец, но согласился.

К концу пустоши не только малец выбился из тощеньких сил, но и взрослые измаялись. Да вот уж показались и валуны, глыбы, окутанные буграми снега, а там и порода, скалы и любимое дорожное ущелье. Ветра в нем не бывало.

Здесь присели передохнуть, разожгли спиртовку погреть руки, а Дениске полкружки кипяточку согреть – все ж тепло. Николай укрыл сынишку тулупом так, что того было и не разглядеть – уж сколько там росту в семилетке?

– Дойдет, – успокаивающе подбодрил Андрюха и похлопал Дениску по предполагаемой, да не видной в нагромождении старого тулупа, спине. Дениска промолчал.

Николай шумно втянул ноздрями воздуху полную грудь и сжал губы в напряженном обдумывании того, что давно уж передумано не раз. Потом медленно и шумно выдохнул, не разжимая губ, отчего щеки его округлились и на лбу проступила вена:

– Обещал же, – приударил он себя по колене кулаком. – А как же? Она бы смогла его уговорить, а я… Если заставлю остаться, так не будет уважения между нами. А взять с собою – так это не прогулка… И где правильность?

– Да нету ее, идеальной-то правильности, – Андрюха передал спиртовку Николаю – руки грели по очереди. – Я еще студентом это понял. В нашем парке пошел бабочку из паутины вынимать. Помнишь же, каким я был?

Николай кивнул, он помнил дозимнее. Все помнили, теми воспоминаниями только и жили.

– Для девочек старался… Смешно сейчас. Ну, вытащил я ее кое-как, пристроил на ветке. Довольны девчата. А потом смотрю, пока к дереву шел, огромного такого жука раздавил. Красивый жук, крупный, глянцевый, вроде носорога. Были тогда такие…

– Ну, и..? – Николай заглянул к Дениске в домик – тепло там у него.

– Нет идеальной правды, – Андрюха до блеска в глазах пристально всмотрелся в лицо Николая. – Не пройти по траве, чтоб не раздавить кого-нибудь. А идти надо. Вот и не прожить без трудных решений.

Николай кивнул, передал спиртовку обратно, и снова поджал губы. Нужно идти дальше.

Путники легко собрались, впряглись и сунулись по ущелью.

Его высокие бесформенные отвесы походили на стены разрушенного города или древней крепости, щедро увешанные огромными ледовыми сталактитами. Но Дениска не рассматривал их. Теперь он вовсе ослабел и брел, держась за санки. Все такой же молчаливый и угрюмый мальчик, каким его привыкли видеть близкие. Почти уже привыкли.

Вскоре показалась и заветная расщелина, похожая на огромную дверь. Дениска отстал, чтоб больше в нее позаглядывать, чтоб больше чего увидеть за этой дверью. Отец поторопил:

– Это на обратном!

Но малыш встал, как примерзший. Пришлось остановиться и мужикам. Николай присел на корточки, чтобы приблизиться к лицу мальчика, обнял за плечи и по-взрослому серьезно спросил:

– Взялся идти?

– Взялся, – ответил Дениска.

– Так иди, – Николай шуточно сдвинул брови, по-мужски строго и решительно. – Тяжело идти, куда должен. А хочется туда, куда хочется.

– Угу, – буркнул Дениска и покосился на «дверь».

– Сначала дойдем до водопада, обменяемся товарами, торговец уже ждет нас. Мы же для этого ходим? Сначала позаботимся обо всех, а уж потом… Понимаешь? – Николай и сам не удержался, глянул на «дверь». – Мы должны преодолевать, жертвовать чем-то. Понимаешь? Собой жертвовать.

– Зачем так?

– Ради чего-то большего. Есть что-то большее, чем наше. Мы не только для себя живем. Понимаешь?

Дениска медленно кивнул и задумчиво пнул ножкой юркую льдинку, отколовшуюся от одной из роскошных многолетних сосулек. Наконец, решившись, он молча обошел отца и твердо пустился в путь. Николай встал, развернулся, глянул вслед – горе Дениску подломило, что и говорить. Но сейчас в нем мелькнула твердость, будто страдание догрызлось до прочного дна и сломало свои ледяные зубы.

У застывшего ручья свернули вправо и вскоре уперлись в плоское озерцо, когда-то переливающееся водопадом вниз, в долину, теперь такую же скульптурно-недвижимую, как сам водопад, как озерцо, ледовый ручей, скалы, как весь застывший мир. Пришли…

Внизу уже ждал торговец Барышников со своим обозом товаров на обмен. Отсюда его лицо различалось невнятно, и обычно Барыгу узнавали по голосу:

– Синоптик! – крикнул он хрипло, задрав голову и взмахнул правой рукой для приветствия. – Живой?

– Живо-ой! – отозвался Николай. – Там прогнозы смотри среди волчьих шкур! И мой список там же!

Николай с Андрюхой расчистили от снега подъемник, зацепили свою поклажу и спустили на пятьдесят метров вниз. Торговец перехватил, подцепил свое принесенное, заказанное Синоптиком в прошлый месяц, и махнул к подъему.

Товар на продажу у них имелся – волчьи шкуры, иногда и мясо, сосновая ветка с иглою – это от цинги, дубовая кора от кровотечений, да Глеб Олегович резал из дерева фигурки детишкам на забаву, да Николай выдавал погодный прогноз за вознаграждение – грамотный мужик, ну, и луковое перо, конечно.

Лук гнали в бывшей просторной веранде, теперь уж не светлой от солнца, потому как не было солнца, да и дом накрыло снегом почти по самый конек. Окна на веранде еще с самого начала заколотили деревянными щитами, а потом пропаяли отопление – благо, было из чего, навесили светодиодных ламп.

Семена выращивали свои – Николай строго вел собственную селекцию, выводил сорта. Иногда, правда, для «обновления крови» высаживали и чужое семя. Лук кормил, лук лечил, лук потреблял внимание и время, которым нужно было куда-то деваться в подвальной жизни.

Частенько заводили луковые разговоры, и из них даже Дениска знал, что некоторые сорта цветут не белым вовсе, а фиолетовым. Хотя им такие все никак не попадались.

– Фиолетовые… – надрывно вздохнула мама. – Как фиалки.

Уж так блеснули ее глаза в свете тусклой лампы, уж так блеснули воспоминания в этих глазах, уж так горько выдохнул ее голос сокровенное, что все умолки тут же, и каждый погрузился в прошлое, в свои фиалки, тюльпаны, розы и в свое солнце.

Теперь же наступило другое время, и серая мгла укрыла мир от солнца, от света и тепла, и от фиалок.