«Пыль»

Александр Связин

Пыль

«Добро пожаловать в 1380 год!» – бородатый пограничник кивнул так, что с его головы чуть было не слетела шапка-пуштунка. Он с силой шлёпнул штампом по моему паспорту, и я краем глаза увидел, как чёрная краска растеклась по российскому гербу. Так и есть, здесь 14 век по всем понятиям. Известно, что Афганистан следует календарю Омара Хайяма, который как бы отсылает на несколько столетий назад. Для большинства жителей планеты тот знаменательный год был 2001-м.

Я облегчённо выдохнул и отошёл от пограничников в сторону, потому что вёз с собой несколько бутылок водки, что строго запрещено. Нет, не для того, чтобы пьянствовать, а спасаться от гепатита, дизентерии и холеры. Но разве пограничнику сейчас есть до этого дело?

Водка в мусульманском Афганистане вне закона. Дьюти-фри здесь нет. Из гастрономических забав максимум – пакистанская кока-кола. Редко кому из пришлых европейцев удаётся провезти с собой алкоголь. Для успешной операции надо вылить из пластиковых бутылок минералку и наполнить их запретной прозрачной жидкостью. Несмотря на такое изобретение многих поймали на пограничном переходе.

Афганец в халате и платке, с «Калашниковым» наперевес, берёт первую попавшуюся бутылку из багажа, откручивает крышку, брезгливо подносит горлышко к носу и если ничего не чувствует, делает одобрительный жест. А когда унюхает спирт, заставляет вылить все запасы жидкости в мутные воды Пянджа. И это ещё хорошо, если после такой процедуры вас не попросят вернуться восвояси.

Я приехал в Афганистан поздней осенью. Успешно переправившись через Пяндж, оказался в царстве песка и пыли, по которым, словно корабль, плыл старый трофейный УАЗ. На этой серо-зелёной машине  отправился до ближайшего кишлака. Водитель – пожилой афганец по имени Изатулла из штаба «Северного альянса» (военное объединение, созданное для борьбы с Талибаном[1]), из-за нужды пошёл служить в армию. Его морщинистое лицо выдавало возраст, но глаза сохранили блеск. Говорят, что такое бывает у тех, кто не прочь «возвысится над повседневностью» – по-нашему просто забить косяк.

«До линии фронта отсюда 15 километров, мы сейчас Талибан загоняем в угол с помощью американцев», – хвастается афганский таксист.

Изрядно потрёпанный Уазик скачет по кочкам, впуская в салон облака пыли, обгоняя погонщиков с навьюченными ослами. Вдруг впереди появляется тёмное, едва различимое пятно. Когда приблизились, оказалось, что навстречу идёт отряд бородатых мужчин с оружием. Их было около двадцати человек, в центре суровый бородач в афганском халате, не иначе командир.

«Это наёмники, – сказал водитель – им кто больше платит, тому и служат. Сейчас они за доллары воюют. Вчера талибами были, а сегодня против них пошли, как и многие теперь».

Главный с помощью автомата показал, чтобы машина остановилась. Водитель нажал на тормоз, приоткрыл дверь и что-то крикнул на фарси в сторону пыльной дороги. Оттуда ответили.

«Выходи, они посмотрят на тебя, спрашивают кого я везу», – вдруг занервничал Изатулла.

Я дёрнул за ручку двери и провалился в толстый слой жёлтой придорожной пыли. Несколько афганцев смотрели на меня как на добычу, но что они могут взять кроме блокнота?

–Американец? – Спросил командир наёмников.

–Русский, – ответил я. «Это шурави», – включился в разговор переводчик с фарси, который тоже ехал в машине.

–Дай сюда блокнот, – строго приказал наёмник.

Блокнот мне было не жаль. Там ничего нет, кроме набросков будущей статьи. Хотя, как это ничего? Я пролистнул несколько страниц, вынул фотографию жены и после этого протянул блокнот. Но он вдруг перестал интересовать людей с оружием. Командир попытался вырвать у меня из рук фотоснимок, но я увернулся. Переводчик вдруг что-то закричал, а бородач снял автомат с предохранителя. В руках у меня был портрет жены, сделанный в день свадьбы, а на нём женщина в белом платье, искрящаяся от счастья.

Солдаты что-то кричали и трясли оружием. Их лица были напряжены и обезображены этим. Инстинктивно я наклонился назад и оступился. Снимок выскользнул из рук, упал и оказался присыпан придорожным песком. Никто не успел опомниться, как разъярённый афганец несколько раз выстрелил в портрет из автомата.

Что было дальше я плохо понимал. Водитель и переводчик под собственные крики затолкали меня в машину и УАЗ рванул с места, оставив после себя огромное облако пыли.

«Нельзя, чтобы руки женщины было видно, а на фотографии она в открытом платье», – сказал водитель и замолчал. Я откупорил бутылку водки и сделал глоток, это заметил Изатулла.

– Может лучше шмаль? – неожиданно предложил афганец, кивнув в сторону приборной панели, на которой лежали несколько самодельных сигарет, – «Да не переживай ты, была жена и нет жены, у нас это запросто», – съехидничал водитель. Он чиркнул зажигалкой, смачно затянулся и перевёл тему.

«Когда самолёты таранили башни в Нью-Йорке, все сразу показали пальцами на Афганистан, а большинство американцев тогда даже не знали, где такая страна находится. Конечно, у нас много лет идёт война, болезни и безграмотность, на Афганистан проще всего списать все грехи остального мира. Здесь даже младенец знает, что всё дело в деньгах, надо искать тех, кто заработал на терактах, и тех, кто ещё заработает на «афганской нефти»».

– Ты знаешь, что это такое? – спросил водитель.

– Догадываюсь, – сказал я, показав в сторону самокруток на спидометре.

– Когда приезжал Папа Римский в Среднюю Азию, сразу после атаки на американские небоскрёбы, у нас говорили, что пока он не уедет, война не начнётся. А ведь что нам, мусульманам, с того Папы и его веры. Хотелось думать, что всё закончится без стрельбы, но здесь так не бывает. Когда он уехал, к нам прилетели американцы на своих бомбардировщиках.

– Но ведь не бомбили?

– Да лучше бы бомбили. Они закидали наши кишлаки гуманитарной помощью, но какой! Прямо с самолётов коробки сбрасывали, в каждой свиная тушёнка и жвачка. Консервы мы сразу выкидывали, кто же свинину здесь есть будет, а жвачка детям понравилась. У меня четыре дочери и жена, было время, когда голодать приходилось. Для бедной семьи что самое главное – дочерей замуж отдать, тогда и самим выживать легче.

Мы подъезжали к кишлаку, Изатулла в очередной раз затянулся самокруткой и хитро посмотрел на меня: «А поехали ко мне, есть маленький дом для гостей, в кишлаке сейчас иностранцу очень опасно».

За окном потянулись длинные глинобитные заборы. Они были красно-жёлтого цвета и кишлак напоминал средневековый город. По улице шли женщины в парандже, дети, иногда попадались седовласые старцы, замотанные в платки и гнавшие осликов.

– Где молодые мужчины? – спросил я.

– На войне, все там, – ответил афганец, – сейчас во всём мире война, не наяву, так в головах людей, будто ураган пронёсся и только в нашей пустыне долгое время всё было как в прежние времена, но и сюда долетел ветер, поднявший пыльную бурю. От неё трудно спрятаться. Мелкий песок, расщепленный на молекулы, в считаные секунды забивает нос, уши, рты и самое страшное – мысли. В такое время только и остаются бесконечные посиделки за афганским столом с лепёшкой хлеба, чаем и марихуаной.

«Вот здесь ты и будешь жить», – Изатулла приветливо открыл дверь в глинобитный сарай, когда-то служивший то ли мастерской, то ли складом. Он бросил на пол ковёр и объявил плату – двести долларов за всё время пока я останусь в Афганистане. Затем, что-то прикинув в уме, сказал, что готов отдать мне свою дочь, которая будет готовить, убирать и стирать. Итого – пятьсот. Я достал кошелёк и, не заставляя себя ждать, рассчитался.

«Это Масума. Теперь она постоянно будет с тобой. Советую тебе купить афганский халат и учить фарси, как общаться-то будешь без переводчика?» – засмеялся Изатулла.

Девушка в чадре молча поставила перед нами закопченный чайник с кипятком, на тот самый афганский стол, и попятилась к выходу. Я пытался её рассмотреть. Средний рост, накидка на голове, с которой девушка не расставалась – пожалуй, это всё, что я мог сказать в тот момент.

– Сколько ей лет? – спросил я.

– Шестнадцать, уже пора замуж. Я, как отец, не против, к тому же ты хорошо заплатил.

– Но я заплатил за то, что она будет помогать готовить и убирать.

– Да-да, пробормотал себе под нос старый афганец и ушёл в дом, где он жил со своей семьёй, куда мне было строго-настрого запрещено входить.

Прошло несколько дней. Они были похожи один на другой. Утром я уезжал с Изатуллой работать, а вечером возвращался и иногда успевал увидеть, как Масума, заприметив гостя, быстро облачается в чадру. Мой глинобитный дом всегда был чисто убран, разбросанные утром вещи к вечеру оказывались аккуратно сложенными. В углу, там, где был импровизированный стол, лежала свежая лепёшка. А ночью Масума почему-то тихо плакала в соседней комнате.

Я пытался разговаривать с ней, иногда жестами, но чаще просил переводчика расспросить у девушки о её жизни и интересах. Удалось узнать только то, что чадру ей сшил знаменитый мастер из Герата и она её очень бережёт. Оказалось, что Масума никогда не ходила в школу, потому что в кишлаке её не было, но всегда хотела учиться. Грамоте её выучила мать, немного владевшая письмом. Масума с детства увлечённо выводила персидские буквы во дворе дома на песке и по местным меркам считалась вполне грамотной.

Мне было интересно, что эта девушка-подросток думает о войне, которая сейчас идёт, что она знает о событиях в мире и интересуется ли чем-то за пределами собственного двора. И Масума рассказала историю, которая меня тронула.