«Когда умирает осень»

Владимир Фиалковский

Когда умирает осень

Моему деду, Михаилу Владимировичу Чернову, посвящается.

«Увы – порою совесть

человеческая возлагает

на себя бремя ужасов

столь тяжкое, что сбросить его

можно лишь в могилу…»

Эдгар Аллан По.

Воздух вдруг сделался обжигающе осязаемым и квадратным настолько, что никак не хотел проникать в легкие. Он останавливался где-то в районе гортани и не двигался дальше. В комнате, несмотря на разгоравшееся утро, было темно, даже сумрачно, лишь один робкий лучик аккуратно просачивался сквозь небольшую щель между тяжелыми, плотными кремовыми шторами и падал точно на прикроватную тумбочку с тремя пыльными образами и стаканом воды, в котором уныло барахталась большая муха. Где-то рядом, в других комнатах, были слышны звуки детской возни, негромкие женские голоса, позвякивание тарелок. Но самым важным и всеобъемлющим сейчас был этот самый воздух, который, вопреки всем законам, изменил свои физические свойства до неузнаваемости, до тошноты, до лопающихся кровавых нитей сосудов в белках остекленевших глаз.

Двенадцатилетний мальчик стремительно выскочил из подъезда, он почти бежал, пряча что-то под смешной, длиной почти до колен, болоньевой курткой голубого цвета, простеганной поперечными полосами и с несуразно-огромными засаленными нижними карманами.

Пятиэтажный дом, сложенный из серого и красного кирпича в виде буквы U, своею открытою частью словно пожирал каменный сгусток из пары десятков невысоких однотипных гаражей, с крыш которых дети из близлежащих дворов с замиранием сердца прыгали в мягкие сугробы зимою. Правое крыло дома выходило на неоживленную, с редкими машинами, улицу Болотную, спускавшуюся к зданию старейшей в городе средней школе о двух корпусах, левое крыло – на искусственно созданный водоем: озеро Пионерское.

Это озеро служило местом летнего отдыха горожан, не имевших возможности выехать в эти жаркие дни куда-нибудь к южному морю, альтернативой местному «курорту» служила раскалявшаяся, покрытая тающим битумом, крыша того же U-образного дома. Зимою вдоль берега озера, или по его кромке, энтузиасты прокладывали лыжню, по которой безо всякой охоты нарезали двухкилометровые круги школьники с напряженными сутулыми спинами во время уроков физкультуры. Почти со всех сторон озеро обрамлял чахлый хвойный лесок, захламленный консервными банками и бутылками в результате постоянных культурных вылазок на природу местных жителей; впрочем, осенью, в нем можно было полакомиться брусникой, черникой, а если повезет, даже найти чудом уцелевший прошлогодний гриб-моховик.

Со стороны пятиэтажки леса не было, – только почти пологий песчано-каменистый берег чудесного водоема. Именно в эту сторону бежал мальчик, осторожно придерживая свою ношу под курткой. Было почти пять часов вечера, но уже смеркалось. Стояла промозглая, с резкими порывами студеного ветра, осень, которая задавала настроение всему городку и его обитателям. Любой город с одним-единственным предприятием, на котором трудятся все жители, воспринимается как однородный организм, просыпающийся, дышащий, страдающий, любящий и ненавидящий всегда в унисон. В те дни, когда беспощадный ледяной ливень заставал людей на улице, бредущих рано утром к автобусным остановкам и расползавшихся обратно по вечерам в свои жилища, какая-то общая и неумолимая тоска, почти апатия, заполняла все внутри них, выжигая из самых недр их душ все радостное и счастливое. Немного другим, какой бы ни была при этом погода, выглядел и воспринимался жителями вечер пятницы. Город жил пятницами, этими замечательными, но очень короткими отрывками времени, когда завтрашний день представлялся каким-то смутным силуэтом в густом тумане, и если б вдруг понадобилось даже убить ради вечной пятницы, то очень многие, не задумываясь, сделали бы это, однако, из чувства приличия, никто не смел себе в этом признаться.

Мальчик жил с мамой на четвертом этаже, в тесной тринадцатиметровой квартирке с маленькой кухней, комнатой-пеналом, черно-белым телевизором и сидячей ванной. Ему нравилось, принимая ванну, забираться с ногами на выступ, предназначенный для сидения, и дрожать от холода и предвкушения встречи с теплой водой, тонкой струйкой лившейся из крана. По вечерам, после выполнения школьных домашних заданий, и по выходным, когда мама отсыпалась после тяжелой трудовой недели до полудня, мальчик читал. Самым уютным и удобным местом для чтения была цилиндрическая нерабочая стиральная машина здесь же, в ванной комнате, всегда набитая простынями и прочим грязным бельем. Он пристраивался на это белье сверху и часами, под урчание водопроводных кранов, читал запоем самые разные книги из тех, что можно было взять в городской библиотеке на срок до десяти дней. Эти книги всегда были с надломанными вдоль корешками, прокуренными желтыми страницами и с вечными жирными отпечатками больших пальцев с краев.

Квартира двести тринадцать была одной из тех, что были разбросаны налево и направо в длинном, выкрашенным в зеленый цвет коридоре, заканчивающимся общим балконом с видом на упомянутую уже школу. Дверь балкона почти всегда была заколочена, а вместо стекол, аккуратно и тихо вынесенных в одну из ночей каким-то неизвестным, но без сомнения добрым человеком, остро в этих стеклах нуждающимся, были втиснуты фанерные листы, поэтому дневной свет попадал в коридор только с лестницы, а если перегорала тусклая лампочка, то мрак надолго мог захватить эту странную территорию.

Тут же, в конце коридора, находился электрический щит, с расположенными в нем счетчиками энергии, к которым раз в месяц подходили ответственные жильцы, чтобы снять показания и заплатить за электричество в расположенной в этом же подъезде жилищной конторе. Сам щит был полый внутри и почти всегда служил пристанищем для кошек, где в нижней его части, сделанной из материала, похожего на шифер, был отбит левый угол. Именно через этот искусственный лаз сюда и проникали беременные кошки и производили на свет потомство, наполняя коридор знакомыми многим из нас специфическими запахами.

Как раз совсем недавно тут поселилась пятнистая черно-белая кошка с пятью детенышами. Из коридора периодически доносился писк котят, окрики их строгой матери и прочие звуки жизнедеятельности этого пушистого семейства. Около входа в жилище стояла жестяная миска с водой, непонятно кем регулярно наполнявшаяся каждый день и глубокая тарелка, в которой изредка появлялся то кусок хвоста трески, то огрызок заветревшейся бурой колбасы, а то и немного зернистого творога.

Однажды, кошка ушла, очевидно, за пропитанием, и ее не было уже пару дней. Ее дети громко выражали свое крайнее неудовольствие долгим отсутствием матери и голодом, а самые смелые предпринимали неуверенные попытки выйти наружу через лаз. Эти действия, однако, заканчивались только тем, что голова одного из малышей на мгновение показывалась в отверстии и тут же исчезала, напуганная увиденным огромным и страшным внешним миром. Все-таки внутри щита среди братьев и сестер было уютно и безопасно.

В этот же день мальчик, вернувшись из школы, подошел к щиту, привлеченный шумом животных. Немного подумав, он сходил к себе в квартиру, откуда принес небольшой кусок вареной колбасы, положил невдалеке от лаза и принялся ждать. Внезапно, наступила тишина. Видимо, запах колбасы достиг своих, на миг оцепеневших, голодных адресатов. Ожидание затянулось на несколько томительных минут. Наконец, видимо, самый смелый, высунул голову, вытянув свою короткую шею навстречу нестерпимо вкусному запаху, потом вперед осторожно, на весу, показалась маленькая лапа, а вслед за ней – и половина тела. Мальчик, затаившись, ждал.

Пока первый котенок пытался разведать ситуацию снаружи, гвалт, создаваемый остальными его братьями и сестрами усиливался, – каждый хотел успеть отведать деликатеса, запах которого нестерпимо обжигал все внутри, заставляя забыть про все меры предосторожности. Через несколько минут около колбасы сгрудились, недовольно повизгивая и отпихивая друг друга, пять пушистых комочков. Конкуренция, впрочем, никому не помешала почувствовать божественный вкус и насладиться им в полной мере.

Первым почувствовал и увидел опасность тот, что ходил в разведку. Он, стремглав, метнулся к спасительному входу, за ним – остальные. Четверо были уже внутри, но последний, замешкавшийся и не такой проворный, серый с тонкими, почти черными поперечными полосками, котенок не успел: ботинок мальчика преградил ему путь, перекрыв доступ к отверстию и навсегда отлучив его от семьи. Маленькое существо в панике и недоумении пыталось со всех сторон пробиться просочиться через неожиданный и непреодолимый заслон, даже не пытаясь убежать куда-нибудь еще. Ведь здесь были его дом, спокойствие и родные милые запахи. Котенок еще не осознавал, что сегодня в один миг по чьей-то странной воле он лишился всего этого. Между прошлым и настоящим со страшной, безумной скоростью была возведена непреодолимая железобетонная стена, и чей-то порядок, чьи-то помыслы, слова и законы сегодня оказались сильнее того мира, что существовал до сих пор. С одной стороны стены зеленело уцелевшее, но уже с признаками больного беспокойства, подобие существования, с другой – застывшее ожидание своей участи в темноте безжалостной неизвестности.