«Мартон и его друзья»

Мартон и его друзья

Часть первая

QUO VADIS, ПРОЛЕТАРИЙ?..

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Пишта Фицек впервые учиняет бунт, а затем в золотисто-желтом трико взлетает в воздух

Бывший сапожник, а ныне кельнер, г-н Фицек и сам, по мнению многих, переступал кое в чем границы нормального. Но ведь все зависит от того, кто устанавливает, что нормально и что выходит за пределы нормы.

Сам г-н Фицек, например, так говорил жене:

— Я, Берта, вовсе не считаю нормальным, что тяну изо всех сил и больше пятисот-шестисот форинтов в год выколотить не могу. А вот старый хрыч Франц Иосиф получает двадцать пять миллионов форинтов только за то, что протрет поутру глаза, напялит корону на башку да и подмахнет несколько приговоров: этого повесить, того повесить!..

Несомненно, были свои странности и у Пишты, сына г-на Фицека. Скажем, дадут ему подзатыльник — у господ Фицеков это было делом обычным, как в доброй мещанской семье какао на полдник, — Пишта заберется в угол и два-три часа тянет свое: «Ой, ой, ой!» И, как ни проси его, что там ни сули, не перестанет. А в другой раз и втрое больше достанется, но ему хоть бы что, как с гуся вода. Передернет плечом и снова возьмется за то же, за что трепку получил.

Лет в пять, в шесть он был уже страстным коллекционером. Наберет уйму камешков и играет, а бросит играть, закопает их, как собака кость. Но посмей только кто-нибудь тронуть его драгоценности! Привстанет Пишта на цыпочки, вытянется весь, уставится, как волк на луну, и начинает выть. А две-три недели спустя отдаст кому-нибудь эти самые камешки, даже не взглянув.

Собирал шарики, пуговицы, разные листики, спичечные коробки, пустые консервные банки и битые хрусталики от люстр. Прятал все это под кровать и даже ночью поднимался посмотреть, на месте ли его сокровища, не случилось ли с ними чего-нибудь. Со временем и они ему надоедали, он раздаривал все, и, если позднее недавние реликвии случайно попадались ему на глаза, Пишта отворачивался, словно стыдясь своей прежней привязанности.

Уроки он ненавидел. Первые полчаса еще кое-как слушал, потом его охватывала непреодолимая дремота, и тогда учитель начинал двоиться, расплываться у него перед глазами; а то начнет глазеть в окно, рассматривает стену противоположного дома, вспоминает что-то, строит планы, измышляет страшную месть за какую-нибудь воображаемую обиду.

Это он придумал, как таскать в городском парке использованные билеты из корзины, что стояла за занавесом, у входа на «Свободную сцену». Он аккуратно разглаживал утюгом скомканные бумажки и проводил по ним, пока не надоело, иной раз даже дюжину ребятишек. Это его, восьмилетнего мальчугана, «усыновили» проститутки, жившие на их улице: причесывали его, ласкали, кормили, и тщетно г-н Фицек колотил сына — мальчик не сдавался, снова и снова убегал к  т е м  женщинам. Но вот однажды (и бить не пришлось) Пишта сам перестал бегать  т у д а. Старательно обходил даже самый квартал, где жили  т е  женщины. На вопрос: «Почему ты не ходишь больше к нам?» Пишта отвечал: «Так!»

Он вообще любил короткие, казавшиеся часто бессмысленными ответы. Если его пытались убедить в чем-нибудь, он на все доводы отвечал обычно одним словом: «Ерунда!»

«Почему ты надел эти штаны, ведь они Бандины, не твои?» — «Ерунда!» — «Что же ты руки-то не вымоешь, смотри, какие грязные!» — «Ерунда!» — «Не сиди на подоконнике, упадешь, разобьешься!» — «Ерунда!»

То был такой трусливый, что даже залетевшая ночная бабочка приводила его в содроганье: он пугался, бежал от нее с отвращением и ужасом. А в другой раз, стиснув зубы, ловил бабочек руками, окунал в керосин или в денатурат, накалывал на булавки и клал в коробку из-под бисквита, в которой были жуки-рогачи, жуки-усачи, майские жуки, бабочки-капустницы, божьи коровки, тараканы, мухи, клопы; только с блохами не мог он сладить: никак не находил такой тоненькой булавки, которой удалось бы их проткнуть. Целыми днями возился он, бывало, с какой-нибудь блохой, не хотел сдаваться, но блоха все-таки рассыпалась у него в руках. «Вы мне такую блоху поймайте, — приставал к друзьям Пишта, — которую можно булавкой проткнуть…»

Однажды темным осенним вечером он на спор перелез через стену городского кладбища, да так долго бродил среди могил и не возвращался обратно, что ребята подняли отчаянный крик: «Пишта, возвращайся! Ты выиграл уже! Пишта!» Прошло немало времени, пока Пишта появился на высокой кладбищенской стене с деревянным крестом в руках — он стащил его с какой-то могилы. «У-у!» — громко завыл он. Зубы у него стучали. Вдруг поднялся ветер. Газовый фонарь, стоявший в десяти шагах от ребят, зашипел и погас; кусты затрепетали. «Господи, прости, господи, прости!» — с ужасом прошептал Пишта и отшвырнул крест. Но тут же тонкие губы его растянулись в торжествующую улыбку: «А я все-таки выиграл!»

В мире Фицеков почти в каждой семье был свой козел отпущения, на котором вымещались все обиды, получаемые в жизни. Слабых здесь не защищали, а клевали, как курица хилого цыпленка. «Идиот!», «Полоумный!», «Недоносок!» — этими кличками Пишту честили постоянно.

Мальчику исполнилось двенадцать лет. Он закончил шестой класс начальной школы. Выпускные экзамены и выдача аттестатов проходили в гимнастическом зале. Г-н Фицек не пошел: «Что там смотреть на этого идиота!»

Но он ошибся. Событие в школе произошло необычайное. Нежданно-негаданно явился инспектор учебного округа. Быть может, впервые в жизни посетил он начальную школу на окраине. Он был в визитке, с орденом на груди и то и дело покусывал кончик своей острой бородки.

Сбежались учителя во главе с директором и так низко кланялись нежданному гостю, что Пишта, которому, правда, очень понравилось, что теперь учителя гнутся в три погибели, удивленно вытаращил глаза, потом вдруг громко засмеялся.

Инспектора учебного округа усадили за стол, покрытый зеленым сукном. По правую руку от него сел директор школы, по левую — молодая учительница. Позади выстроились учителя. Над их головами раскачивались кольца гимнастического зала. Учителя стояли наготове, словно палачи в ожидании своих жертв.

Поначалу все это привело ребят в немалое смятение.

Перед столом по восьми человек в ряд выстроились мальчики из шестого «А» и шестого «Б». Они перешептывались, стоявшие сзади поднимались на цыпочки, чтобы получше разглядеть начальство. И то ли потому, что инспектор посасывал бородку, то ли потому, что Пишта корчил рожи, а приметив котелок инспектора, поставленный на тулью, пустил шепотом по всему классу: «Глянь, глянь, горшок ночной, да какой большой!» — так или иначе, выпускники все больше и больше входили в раж.

Директор говорил с необычайным волнением — ему пришлось срочно расширить свою речь в честь высокопоставленного гостя.

— Вы, покидающие священные стены школы… Вы, приступающие завтра к изучению простого, но честного ремесла… Вы, удостоившиеся редкого счастья — лицезреть его превосходительство господина инспектора учебного округа… — вещал он.

— И его котелок — ночной горшок, — бросил украдкой Пишта, да так, что ни один мускул не дрогнул у него на лице.

Раздали выпускные свидетельства. В честь «необычайно торжественного дня» директор положил перед молодой учительницей список. В него без особых церемоний собирались внести сведения о том, кто какую избирает себе профессию. Это требовалось для центрального статистического управления. Но теперь, в присутствии инспектора, директор захотел придать этой процедуре как можно больше торжественности, чтобы похвастаться порядком и дисциплиной в своей школе.

— Дети мои, — отеческим тоном сказал директор, — статистическое управление нашей столицы желает узнать, кто из вас какую избирает профессию и где захочет мозолистыми, но честными руками зарабатывать свой хлеб насущный… Словом, я буду вызывать вас по алфавиту, и вы, соблюдая полный порядок, продиктуете мадемуазель Салаи, какой избрали себе жизненный путь.

Пишта наклонился к уху соседа, шепнул ему что-то и тихо добавил:

— Передай дальше!

— Петер Адорьян! — торжественно прочел по бумажке директор.

Мальчик вышел вперед и шагнул к столу. Директор, словно преподнося подарок, спросил его со снисходительной улыбкой:

— Кем ты будешь, сынок?

— Каменщиком! — изо всей мочи крикнул мальчишка.

Ошеломленный директор посмотрел сперва на мальчика, потом в растерянности на инспектора и затем снова на мальчика.

— Ты что, тише отвечать не умеешь? — спросил он.

— Не умею! — гаркнул мальчик. — Я буду каменщиком! Касаткой![1] — И, раскинув руки, точно крылья, мальчишка засвистел: — Фью-фью-фью!

— Запишите, мадемуазель Салаи, — промолвил директор дрожащими губами, желая как можно скорее замять этот неприятный казус, нарушивший торжественность мгновенья. — Скорей пишите, сударыня! — сказал он и вызвал другого паренька, который по алфавиту следовал за Адорьяном: — Йожеф Болдижар!

Мальчик приближался к столу с какой-то непонятной решительностью.

— Кем ты будешь? — спросил директор с сахарной улыбкой, глядя на ученика гипнотизирующим взглядом.

Но мальчишка вскинул голову, длинные волосы его буйно взметнулись.

— Слесарем-инструментальщиком! — заорал он.

Инспектор с ужасом вытаращил глаза. Он спрятал руки за спину, словно человек, попавший к диким кошкам и со страхом ожидающий, что какая-нибудь вот-вот вцепится ему в руку.

Подошел третий паренек. Директор больше не улыбался, а глядел с мольбой и к вопросу «Кем ты будешь?» добавил трепещущим голосом: «Сыночек милый!»

Но и это не помогло. «Сыночек милый» заорал во всю глотку: