«Бы…»

Полина Воронова

Бы…

У ярко-рыжего котика, который живет на площадке между первым и вторым этажом и которого мы кормим всем подъездом, есть на животе волшебная кнопка. Если нажать на нее, котик издаст протяжное «мур-р-р-р» и перевернется на спинку. Тогда можно вдоволь гладить его мягкое белое пузо, а он будет тарахтеть и пытаться ухватить руку толстыми лапами. У меня всегда получалось отыскать эту кнопку с первого раза, а Андрею это не удавалось никак. Он все тыкал и тыкал толстика в живот, растерянно вопрошал «Ну как же его перевернуть, а?», пока не получал лапой от недовольного фамильярностью подъездного жителя. Обычно они расставались разочарованные друг в друге, и Андрей еще пару минут был обижен, рассматривал царапину на руке и жаловался: «Вот зверюга! Но хорош же, а! Ну как такого не погладить?»

Я поднялась на площадку, котик дружелюбно понюхал мою ладонь и с готовностью подставил брюшко. Мне было грустно, устало и не до его нежностей, но обманывать доверчивую ласку не хотелось. Поэтому я запустила пальцы в мех и почувствовала, как в котиковых недрах завелся моторчик. Я гладила кота и смотрела в окно. Там спорили между собой летнее тепло и близящаяся осень – лето пока побеждало, и солнце, скатываясь с моих пальцев, путалось в кошачьей шерсти. На кинотеатре через дорогу висела афиша на сегодня. Красавица с призывным декольте и пистолетом в руке подпирала головой дату: «23 августа». Андрея нет со мной уже год, два месяца и… Сколько, три? Да, и три дня. Да ладно бы – со мной нет. Его вообще нигде больше нет.

Я погладила котика еще раз, он протяжно муркнул и зарылся мордочкой в лапки, чтобы досмотреть свой кошачий сон. А меня ждали лифт, входная дверь, пустая квартира и не допитый утром кофе в яркой кружке на столе – все как обычно, все так, как много дней уже было со мной, только без Андрея. Сначала мне казалось, что я никогда не привыкну к тишине его рабочего кабинета, в котором никто бодро не стучит по компьютерной клавиатуре. Потом незаметно смирилась и даже перестала заглядывать по вечерам в его комнату в глупой надежде, что Андрей там, просто задремал и потому притих. Я привыкла. Но все равно с каждым днем скучала все больше и больше.

Я пошла на кухню, выплеснула холодный и уже невкусный кофе и заварила себе чай: прямо в чашке, с доброй щепоткой заварки. Андрей всегда недоверчиво нюхал мою чашку и пожимал плечами: «Как ты это пьешь? Не отравишься?» Сам он предпочитал светленький жиденький чаек – и четыре ложки сахара. Положишь три (потому что «белая смерть» и так далее) – сморщится: «Невкусно же!» Как-то раз, спустя три месяца после того… в общем, после всего я, в отчаянной попытке вернуть хоть что-то, заварила себе такой чай. Любовно размешивала четыре ложечки сахара, и мысль о том, что Андрею было бы вкусно, меня как-то успокаивала. Но пить этот сироп я все-таки не смогла, а вылить было жалко, и чашка с безвозвратно остывшим чаем еще пару дней стояла на столе – я все время натыкалась на нее взглядом, когда завтракала. Потом я разозлилась на себя за сентиментальность – глупость какая, Андрея уже не вернешь! – и одним махом выплеснула этот чай в раковину. И, глядя, как рыжие сладкие капли бегут по ее стенкам, расплакалась – впервые со дня похорон. Обиженно всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Потому что он меня бросил, бросил вместе со своей любимой кружкой, заслуженной синей тарелкой с отколотым краешком, голубым пижонским пиджаком, теплым свитером в шкафу, у которого все шерстинки пахнут им, Андреем, одинокой подушкой справа на кровати и много еще чем, что было раньше нашим и живым, а стало чужим и плоским. Очень некстати вспомнилось, как Андрей, издеваясь над моей нелюбовью к сахару, глотал из чашки, закусывал пирожным и нежно говорил «Слааааденько»: вид у него при этом был ужасно хитрый – и я никогда не могла удержаться, чтобы не поцеловать его в липкие губы. Тогда я проплакала весь день, а потом спала, зареванная и уставшая, и была совершенно счастлива, потому что мне снился живой веселый Андрей, – и, кажется, это был последний раз, когда я плакала и когда он мне снился. Иногда я мазохистски на ночь смотрела наши с ним фотографии и в подробностях вспоминала всего его, чтобы во сне все-таки случилось чудо и он пришел: живой, в своем пушистом свитере или костюме, смеющийся или серьезный, заспанный с утра и мрачный или рабоче-деловой – да все равно, какой, главное, чтобы живой хотя бы на ночь. Но чуда не случалось. Мне было все труднее вспоминать, с какой интонацией он задумчиво тянул «Понимаешь, какая штука…», когда я его спрашивала о чем-то, или как он смешно чпокал губами, прежде чем сказать «хрень какая-то».

Мы были вместе девять лет. Много это или мало?

Довольно много, если смотреть на разводящихся каждые несколько лет знакомых. Много, если мерить сутками: почти 3285 дней вместе. Достаточно для того, чтобы его сын-подросток стал взрослым дядей с жесткой щетиной на подбородке. Достаточно, чтобы у Андрея в волосах пробилась первая седина, а я из хрупкой девочки превратилась в уверенно стоящую на ногах полнотелую женщину.

Этого оказалось мало для того, чтобы родить ребенка: давай еще подождем, еще не время, нам надо проверить чувства, нужно закончить ремонт в квартире, помочь сыну деньгами, пока он учится, и давай еще поживем для себя, а у меня новый проект на работе, мне никак нельзя в декрет, и все-таки с деньгами не очень, ну вот давай съездим в кругосветку, как мечтали, и тогда – ну а куда нам спешить, у нас еще все впереди… Девяти лет оказалось мало, чтобы понять, что Андрей никогда не будет выключать свет в ванной, и усвоить, что злиться на это глупо. Этого было мало, чтобы научиться печь пирожки с вишней по рецепту его бабушки, – я много раз садилась разбирать ее каллиграфические записи, разбивала энтузиазм о слова «добавить соли по вкусу» (по чьему?) и оставляла до лучших времен. Девяти лет было совершенно мало, мало, мало, чтобы смотреть, как Андрей сосредоточенно хмурится за работой, чтобы, плавясь от нежности, целовать его в колючую щеку, пока он спит и кажется лет на десять моложе, чтобы жарить его любимые оладьи и хохотать, глядя, как он, обжигаясь, хватает их прямо со сковородки, чтобы, всегда немного волнуясь, расстегивать его рубашку и гладить волосы на груди, чтобы в очередной раз вместе браться за здоровый образ жизни и, втихаря пряча в шкафчик в ванной батон белого, находить там коробку с пирожными, чтобы держать его за ладонь с длинными пальцами, гуляя по парку, и чувствовать себя в полной безопасности, чтобы слушать его пространные рассуждения о жизни, приоткрыв рот и расставив уши, чтобы…, чтобы…, чтобы…, чтобы…

Я бросила недопитый чай, достала с полки муку и начала замешивать тесто для пирога – это хорошее правильное дело, которое помогает развеяться, но при этом не мешает думать.

За прошедший год я часто прикидывала, а что было бы, будь это не девять лет, а больше. Думать про то, чтобы он никуда не уходил и до сих пор был жив, оказалось жестоко и больно – поэтому я представляла, что бы случилось, познакомься мы не в мои 25, а хотя бы немножко раньше. Могли же мы встретиться, когда я была легкомысленной 20-летней студенткой, чувствовала себя очень взрослой, живя одна в наследной бабушкиной квартире, тратила стипендию на выпендрежные туфли и ела потом одну картошку.

Вот, например, мне 22, и у меня пропало электричество в квартире. Пару дней я мужественно терпела, романтично мылась в душе при свечах и смутно надеялась, что свет вернется сам собой. Электричество, однако, было упорным, возвращаться не планировало, и поэтому на третий день пришлось отпроситься с работы и вызвать электрика. Электрик появился в густеющих зимних сумерках, дыша перегаром так, что мне резко поплохело и захотелось закусить. В первую очередь он попросился в туалет – и оттуда долго раздавались характерные звуки и икание. Потом он вышел, пошатываясь, отпустил пару скользких шуток по поводу моего халата и направился к щитку. Мне ужасно хотелось, чтобы он ушел. Моя крошечная уютная квартирка сразу перестала быть оплотом мира и спокойствия, ее тошнило от едкого перегара так же, как и меня саму, – а у меня не хватало духу выпроводить этого раздражающего типа. Он опасно качался на табуретке, клевал носом, икал и рыгал, из щитка пару раз сыпались искры – я ахала и боялась, что он убьется. Свет все-таки появился, но я расхотела его включать: сидела в темноте, проветривала квартиру, жалела себя и пила кофе. Потому что я «одинокая-бедная-несчастная-замученная» и так далее – как умеют все женщины любых возрастов.

С Андреем все было бы не так. Он бы не стал церемониться, подхватил горе-электрика за шкирку и вывел бы его, икающего и что-то бормочущего, из квартиры. Я бы семенила за ним и уговаривала быть осторожней – потому что электрики, они довольно хрупкие. Андрей бы хмыкал «Ничего с ним не будет!» – и эскортировал мастера за входную дверь, где он и остался трезветь и нецензурно сокрушаться тому, какими некультурными бывают заказчики. Мы какое-то время постояли бы и послушали из-за двери его стенания – на одном из них нам стало бы особенно смешно и мы рассмеялись. Андрей бы меня обнял – я уже не боялась бы никаких пьяных электриков, – и, все так же хохоча, мы бы загрузились в лифт, где занялись любовью между третьим и четвертым этажом. Потому что он прекрасен, а я невозможно сексуальна, потому что в лифте светло, романтичная любовь при свечах уже осточертела – а когда в квартире будет свет, уже непонятно: какой уж тут свет, если мастера у нас такие кособокие. Потом, садясь в лифт, мы бы каждый раз хихикали – а соседи думали, что у нас не все дома.