«Провинциздат»

Олег ЛУКЬЯНЧЕНКО

ПРОВИНЦИЗДАТ

История одного сюжета

– Но ведь надо же что-нибудь описывать? – говорил Воланд, – если вы исчерпали этого прокуратора, ну, начните изображать хотя бы этого Алоизия.

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

…Этак следующим этапом почему бы не быть роману из жизни областного отделения Союза писателей?

Александр Твардовский. Письмо В. Овечкину от 19 мая 1961 года

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. Истоки

Когда Андрей с невольным «Ах!..» нежданного открытия вдруг моментально и чётко осознал, что всё происходящее с ним в последние месяцы, всё горькое и тяжкое, чаще и чаще сдавливающее тисками сердце в предчувствии неизбежного поражения и бесполезности борьбы, – всё это не что иное как готовый и захватывающий сюжет, в котором незачем менять или придумывать ни одного штриха, ни одной детали, ни одного эпизода, – когда эта спасительная мысль его… ну да, слово самое подходящее здесь – осенила, он понял: чем бы ни кончилось, победит он или проиграет, – при любом исходе главный приз – сюжет – останется с ним, и значит – хотя бы ради этого – нельзя сдаваться, отступать, сходить с дистанции… Впрочем, о том, что он всё равно не сдастся, Андрей знал и раньше…

А тогда он сразу же по привычке стал прокручивать в голове, как материал уляжется на бумагу, и задумался, прикидывая, откуда идут истоки сюжета, и улыбнулся, сообразив, что один из них мог бы дать начало сугубо романической линии и это без особых забот позволило бы заинтриговать будущего читателя, потому что – никуда не денешься, было, есть и останется: стоит только взять два безликих местоимения – он и она, – завязать между ними отношения, и обрадованный читатель благодарно увлечётся, какую бы бредятину ему ни подсунули. Андрей представил было, какие реалии можно бы расположить у основания этой линии, но тут же одёрнул себя. Зачем, подумал он, скользить по накатанной дорожке – ведь в самом сюжете ни убавить, ни прибавить, как сказано у поэта, так стоит ли разжижать его сладкой водичкой литературщины, пусть и приятной на вкус, и неплохо (если постараться) приготовленной, так что доверчивый чтиволюб даже не заподозрит, как это всё незамысловато сочинено… Нет, пусть всё остаётся так, как было в жизни, а там романические отношения между Андреем и Наташей не сложились. И всё же, как ни крути, именно с Наташей связан самый, пожалуй, ранний, поверхностный исток сюжета, поэтому без нескольких слов о ней никак не обойтись.

Знакомы они были ещё по школе. Он учился в десятом, она в седьмом… Турпоходы, слёты, соревнования, «дым костра создаёт уют», «бродят в ребячьих душах бетховенские сонаты», песни из «Вертикали»… Время вихрилось праздничное, поисковое, романтическое – излёт шестидесятых: уже скомандовано с мостика в машину «малый назад», но так, с ходу, не пригасить волну, и, падая, несёт она в себе наивысшую мощь – а тем, кто в ней, откуда догадываться о близящейся штилевой завесе, если их паруса ещё не знали безветрия, если они едва не с младенчества привыкли видеть мир во всех цветах спектра, называть белое – белым, а чёрное – чёрным, смеяться над напыщенным и нелепым, соглашаться или спорить не для комфорта и выгоды, а ради истины, не бояться быть самими собой, а маски надевать лишь на весёлом карнавале… Дышать полной грудью и мечтать о высоком своём предназначении – не потому, что светлое будущее официально декретировано к зрелости, а потому, что только ради высокого и стоит жить…

Итак, Андрей в десятом, Наташа в седьмом – разница в возрасте по тем временам громадная: он старшеклассник, она «детский сад» ещё – на фотографиях из альбома-отчёта о первом совместном походе (составленного Андреем с закадычным школьным приятелем Димочкой, где так вкусно схвачена эйфорически-вольная атмосфера июня 65-го, радостная оторванность от школьного унынья, звериное родство с природой, восторженно-смешливое мироощущенье… но стоп-стоп, как любит говорить друг-критик, – «к чёрту подробности»: они пока, увы, за пределами сюжета) мелькает её смышлёная и наивная детская мордашка, то сосредоточенно склонённая над компасом в руках физкультурника (вежливей, конечно, называть его преподавателем физкультуры – Максович всегда обижался, если это пожелание не выполнялось), то робко выглядывающая утром из палатки, то не отрывающая округлённых глаз от огромного леща, всунутого чуть ли не в самый объектив изловившим его Мишей Амасяном, самым знаменитым толстяком и пианистом школы; на этом же снимке – с лещом поменьше и, очевидно, из предшествующего поколения, поскольку он, хорошо провяленный, уже наполовину обглодан, – спиной к фотографу сидит Андрей в ковбойке и в девчачьей соломенной шляпке, и поза эта, выражающая, вероятно, спокойное равнодушие к магической увековечивающей силе фотоплёнки, а может быть, просто увлечённость игрой вкусовых сосочков, к облегчению автора, не даёт ему повода уже в этом месте портретировать героя.

Так что тому, кто хотя бы бегло перелистает альбом, смешно и предположить будет, что Андрея с Наташей могла соединять какая-то влюблённость. Нет, он любил совсем другую девочку, и ещё не знал тогда, что его любовь останется безответной, и в том же походе загадал себе, что если прошагает босиком семь вёрст от Часовенки до Нижнеподонской, то она его любит, и допылил-таки – не бог весть что за геройство, понятно: не по гвоздям да камням, а всего лишь по твёрдой грунтовке, и не в кровь израненные ноги, как писали в душещипательных романах, а только слегка побитые с непривычки к босому хождению... И всё-таки загадал и прошёл. А она не полюбила. Даже и не узнала об этом Андреевом, так сказать, подвиге в честь прекрасной дамы… Ну, а что касается Наташи, та и позже никогда не интересовала его с мужской, что называется, точки зрения, и не связывало их ничего кроме дружбы, да и то не слишком тесной – так, скорее товарищество просто по общим походам и ещё – страсть к путешествиям… Да, в юности это была именно страсть, и на какие только глупости (с позиций здравого смысла зрелости, разумеется) не толкала она Андрея – взять хотя бы последнее – с Наташей вместе; он перешёл тогда на третий курс филфака, а она окончила школу и при случайной встрече в электричке пригласила его присоединиться к группе её одноклассников, собравшихся в Крым на теплоходе. Он никогда ещё не был в Крыму, вмиг загорелся поездкой; с деньгами в семье тогда было туго, и, чтобы раздобыть необходимую сумму (целых тридцать рублей!), он сдал в букинистический – сейчас и вымолвить страшно! – Апулея из «Литературных памятников», новеллы Стефана Цвейга, несколько томов брэмовской «Жизни животных»… Барышники, пасущиеся у входа, ещё в дверях расхватали половину его портфеля по номиналу, радуясь, что такого простачка раздоить подфартило, а он сам тогда и не подозревал об убыточности той сделки: ведь все эти книги он уже прочитал, некоторые по многу раз, и, значит, они продолжали ему принадлежать, даже переходя в другие руки, а в Крыму он ещё не бывал, следовательно, он не теряет, а приобретает… И вообще он в те времена относился к книгам… своеобразно, что ли. Любимые ему хотелось дарить другим, и если он узнавал, что кто-то из его друзей ещё не читал, а у него эта книга была, то Андрею не терпелось поскорее приобщить друга к той радости, которую испытал он сам. «Ты не читал «Игрока»? – волновался он. – Как же так? Я тебе завтра же принесу!» – и наутро толстая голубая книга из двухтомника Достоевского вручалась товарищу, а какое-то время спустя и оставшийся том уплывал в иную гавань…

Таким способом поездка была обеспечена, но особых восторгов не принесла. То было для Андрея время странствий, и каждый новый город казался ему таинственным островом, исследовать и разгадывать который хотелось самому, один на один, но во время стоянок в портах Наташа старалась вместе с ним отколоться от группы и обижалась, если он отправлялся куда-нибудь без неё. В Севастополе к тому же у Андрея свирепо разболелся зуб, и как-то так получилось, что неотвязная зубная боль и постоянное присутствие Наташи слились в одно общее и, увы, досадное впечатление. Особенно запомнился и неприятно поразил его один эпизод. Они случайно набрели в городских закоулках на неприметный магазинчик с экзотическим названием «Альбатрос» и обнаружили там массу красивых вещей, на ценниках которых были обозначены копеечные цифры. Наташа объяснила ему, что помечены ими не рубли, а какие-то специальные чеки, выдающиеся морякам загранплавания. Андрей никогда прежде не видел таких магазинов – это уже гораздо позже, в «морской» период его биографии, они стали ему привычными, а тогда он только подивился такому чуду и повернул было к выходу, но Наташа цепко схватила его за руку и придержала. Девушка дрожала от возбуждения, глаза влажно блестели, на скулах выступили капельки пота (духота в магазинчике стояла необыкновенная). Андрей никогда не видел её такой. Оказывается, Наташе невыносимо понравился какой-то там невероятный заграничный купальник и захотелось во что бы то ни стало его заполучить. Он только пожал плечами – где же их взять, эти загадочные чеки, но девушка втёрлась в толпу у прилавка и вскоре вытащила оттуда солидного моряка в форме. Они быстренько о чем-то договорились, и через минуту сияющая Наташа с гордостью продемонстрировала Андрею заветное своё приобретение…