«Млечный путь»

Вионор МЕРЕТУКОВ

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Нет добродетели, оборотной стороной которой не являлся бы порок.

Оноре де Бальзак

Так ли уж горестна смерть?

Сводки МВД свидетельствуют: более 70 процентов тяжких преступлений совершается в темное время суток. «Статистику нарушать нельзя — тем более дебютанту. А потому — с богом!» — благословил я сам себя и, приклеив фальшивую бороду, глухой ночью вышел из дому…

Размышления гамлетовского масштаба — убить или не убить — впервые посетили меня несколько лет назад. Произошло это, естественно, ночью. Ибо именно ночью нас осеняют мысли, с которыми днем не справиться. Я лежал на продавленном диване, который хранил немало тайн моих давних и недавних грехопадений, и, полируя взглядом потолок, предавался раздумьям о природе аморальности.

Что движет теми, кто всем видам полезной человеческой деятельности противопоставил уголовный промысел? Какими мотивами руководствуются люди, когда принимают судьбоносное решение стать кровопийцами, головорезами, душегубами и прочими супостатами? Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала систематизировать преступных изгоев общества, решил я, то есть разбить мерзавцев на группы по интересам.

Систематизацию (или, если угодно, классификацию) я начал с тех, кто всегда у всех на виду, кто не прячется, кто живет открыто, широко, шумно, беззаботно, красиво, с шиком. Убил, украл — и на неделю в Сочи, к проституткам, шашлыкам и кабацким загулам. Эта привлекательная категория преступников состоит, как правило, из бесшабашных весельчаков, любящих легкую жизнь.

Другим, мучимым бессонницей, вообще в голову не приходит ничего, кроме мыслей о злодеяниях. Им нестерпимо хочется кого-нибудь зарезать — предпочтительней кого-то из близких, например, тещу или жену. Эти маниакальные страстотерпцы, которых изо дня в день сварливые бабы доводят до полной потери самообладания, по-моему, достойны снисходительного сочувствия и сострадательного понимания.

Третьим нравится процесс убийства, то есть сама процедура лишения человека жизни. Зачастую они убивают из озорства. Эти проказливые негодяи дня не могут прожить без того, чтобы не свернуть кому-нибудь шею. Прежде чем умертвить жертву, они изуверски ее пытают, а потом, беззаботно насвистывая, принимаются разделывать труп на порционы. Они рассматривают убийство не как серьезное, ответственное дело, а как досуг, как хобби. Они коллекционируют убийства, как другие коллекционируют марки или пустые винные бутылки.

Четвертый не знает, чем себя занять, вот он и гоняется с тесаком за припозднившимися прохожими. Этот готов укокошить любого, кто попадет под горячую руку. Он как расшалившийся ребенок, зашедший в своем баловстве слишком далеко. Если его спросить, зачем ему все это надо, он недоуменно пожмет плечами.

Пятые превратили убийство в тонкое ремесло, почти в искусство. Эти тоже любят пожить красиво, но предпочитают делать это без лихачества, без излишнего шума, без самодурства, без так называемого купечества, то есть без демонстративного битья ресторанных зеркал, плясок вприсядку и пощипывания официанток за соблазнительные места. В свободное от убийств время они ведут богобоязненный, малоприметный образ жизни. Скрупулезное обдумывание, тщательная оценка, детализация и прогнозирование вероятных рисков, выбор типа оружия, изучение аналогичных случаев, отработка плана операции на местности, позиционирование своей деятельности в противоречивом и сложном мире криминала — вот кредо этих обстоятельных и вдумчивых негодяев. Сложная, увлекательная и, как сейчас принято говорить, креативная специальность. Но, увы, полная смертельного риска: киллеру в конечном итоге могут самому открутить голову, очень часто от него избавляются при первом удобном случае.

История знает немало иных примеров. Вспомним хотя бы так называемых идейных злодеев. Здесь правофланговый, бесспорно и безоговорочно, Гитлер. Центр, слава богу, пока свободен. Претендентов прошу вставать в очередь. На левом фланге — сразу несколько отвратительных субъектов: тут и кровожадные боги Олимпа, и Тамерлан, и Александр Македонский, и Наполеон, и Мао, и десяток президентов некоторых стран, где любят потрепаться о свободе, демократии и так называемых моральных ценностях. Вот уж кто попил народной кровушки! Ну, до них мне не дотянуться. Это ж сколько надо было перебить народа, чтобы в памяти значительной части человечества остаться рыцарями без страха и упрека, величайшими героями и гениями на все времена! Им ставят памятники в столицах самых просвещенных и цивилизованных стран мира.

В арьергарде маячит дрожащая фигура некоего юноши, на изломанной совести которого смерть всего лишь двух никчемных теток. Но как громко — на весь мир! — этот полусумасшедший мечтатель заявил о своем праве убивать во имя высоких принципов! К нему можно пристегнуть француза Пьера-Франсуа Ласенера, преступника, для которого, — по словам Достоевского, — убийство человека было тем же самым, что «выпить стакан вина». Оправдывая свои преступления, Ласенер писал стихи и мемуары, доказывая в них, будто он «жертва общества», мститель, борец с общественной несправедливостью во имя революционной идеи, якобы подсказанной ему социалистами-утопистами.

Я не имел кровавого опыта и колебался, не зная, к какой категории убийц примазаться. По-моему, ни одна из групп мне не подходила. Может быть, ближе остальных была позиция Раскольникова. Все-таки интеллигентный человек, студент. Но мне не нравилось, что он ограничился столь малым числом жертв: ему, на мой взгляд, не хватало размаха.

Позже я перешел к раздумьям о проблеме взаимоотношений преступника и жертвы. Кстати, существует ли вообще такая проблема? Или ее выдумали те, кто слишком близко подобрался к решению вопроса о таком феномене, как совесть? Как решают эту проблему те счастливые народы, у которых нет ни понятия совести, ни слова, его обозначающего, например, японцы? Неужели в Японии нет жертв и палачей? Как в таком случае они решают эту проблему? То есть проблема есть, а совести нет?.. Может, совесть у них изымается еще до рождения? Сам черт не поймет этих японцев!

Шевеля пальцами ног и следя за блуждающими по потолку бликами от уличного фонаря, я подумал: жаль, что я не родился японцем. В отличие от них, у меня совесть была. И мне предстояло от нее избавиться. И не стоило тянуть с этим. Я решил, что вышеперечисленные сомнения не должны так уж сильно меня напрягать, — не напрягают же они японцев.

Как известно, смерть уравнивает всех. И праведников, и грешников. И убиенных, и тех, кто их прикончил. В Библии об этом прямо говорится. Неважно, кем помрешь ты и кем помрет твоя жертва: порядочным человеком, которым будут гордиться потомки, или мошенником, по которому плачет веревка. Зарастет бурьяном и прочей трын-травой как могила мерзавца, так и могила героя. И зарастет быстро: глазом моргнуть не успеешь. Умри я сегодня — через неделю обо мне вспомнят разве что кредиторы. Всему миру на меня наплевать. Впрочем, если честно, и мне наплевать на всех, кто рядом и не рядом со мной коптит небо. В целом человечество бесстрастно и беспристрастно. Моя жизнь и моя смерть не интересуют никого, кроме меня. И это нормально. В Библии, правда, об это ни слова, но это и так понятно.

А коли так, с воодушевлением подумал я, можно совершать любые злодеяния, не обременяя свою совесть (с которой у меня и так всегда было не густо) идеями, высосанными из пальца, и не страшась последствий. Я не говорю, что надо размахивать ножиком направо и налево и резать всех подряд. Но кое-кого прирезать все же стоит. Эти мысли совершенно успокоили меня. Они, так сказать, гармонизировали шатающиеся сомнения с начинающей твердеть уверенностью в своем праве совершать нечто, что выходит за рамки общепринятой морали. Рядом с величием моей персональной жизни и моей персональной смерти чужая жизнь и чужая смерть выглядели как половая тряпка рядом с трепещущим на ветру победительным стягом. Цинично? Да, цинично. Но в этом мире вообще все цинично. И перо журналиста, и голоса избирателей. И школа, и телевидение, и спорт. И дружба, и мечты о счастье, и призывы пророка, и политика. Особенно политика. Да и любовь, если разобраться, очень часто бывает цинична, эгоистична и грязна.

…Внизу, во дворе, каждый вечер гуськом выстраиваются машины моих соседей по дому. Нет слов, машины хорошие, попадаются и дорогие. Так вот, у меня машины нет. И не предвидится. А я тоже хочу иметь машину, причем красивую и дорогую. Но моей месячной зарплаты хватит разве что на автомобильный домкрат.

Свобода, которую дают деньги, будет отобрана мною вместе с кошельком, жизнью, а заодно и с тем же домкратом у тех, у кого всего этого в преизбытке. Это к вопросу о справедливости и уровне моих резонов, в основе которых, не буду скрывать, самая обыкновенная зависть и долго сдерживаемое желание пожить в свое удовольствие. И ничего постыдного в этом я не вижу. Меркантилизм — вот мой козырный аргумент и моя главная движущая сила. Родившись, каждый из нас, в сущности, вытягивает счастливый билетик. Мог и не вытянуть. Ну, а уж коли вытянул, не упусти свой шанс, человече, жизнь быстротечна, кроме того, она вообще может промчаться мимо. Заруби себе на носу: на этом свете нет ничего запретного — все разрешено, все можно!

Деньги действуют чрезвычайно успокаивающе, некогда заметил Ремарк. Он же, правда, добавлял, что деньги не приносят счастья. Ну, полагаю, это кому как. Стоит проверить. А как проверишь, если ты беден? Значит, для начала надо разбогатеть.