«Воспитание жизнью»

Воспитание жизнью

ВОСПИТАНИЕ ЖИЗНЬЮ

Повесть

Мальчик идет вдоль пляжа. Пляж пуст, а песок сметен ветром до самых дюн. Холодный ветер утих, и море успокоилось. Лишь небольшие волны набегают на берег, то прибивая к нему, то унося с собой самые различные предметы: плоский ящик вроде тех, что берут на борт катера, когда выходят в море ловить рыбу, оторвавшийся от верши колышек или выброшенную за борт пустую бутылку. Бутылку мальчик подхватывает и катит перед собой ногами, она узкая, с длинным горлышком.

Вот мальчик приближается к забору, который разгораживает пляж и уходит далеко в море. На самом последнем из кольев неподвижно сидит чайка.

Мальчик с любопытством выпрямляется и только теперь замечает молодого человека. Он среднего роста, худощав; волосы у него темные, лицо узкое, взгляд выражает необычайную замкнутость. Одет он в серую форму и такого же цвета шапку с козырьком, погоны на куртке окаймлены серебряным шнуром.

— Дяденька, почему здесь нет прохода? — спрашивает мальчик.

— Я тебе не дяденька, — отвечает молодой человек, и замкнутость его исчезает. Он подходит к изгороди, перегибается через нее и заглядывает в бледное детское личико с курносым носом и широко расставленными удивленными глазенками.

— Ко мне нужно обращаться «товарищ унтер-офицер».

— Ладно, — невозмутимо соглашается мальчик. — А зачем здесь забор?

— Затем, что здесь начинается территория нашей воинской части, — объясняет унтер-офицер. — Видишь за дюнами высокие дома? Это наши казармы.

Мальчик не спеша ставит бутылку в мокрый песок. Взявшись руками за колья, он поднимается на поперечную жердь и просовывает свое худенькое личико в отверстие загородки.

— Ага, — произносит он и, прищурившись, всматривается в казармы.

Это несколько многоэтажных зданий, обращенных фасадом к морю, с бесчисленным множеством окон и плоскими крышами. На пасмурно-сером фоне строения выглядят опустевшими.

— А можно мне сходить туда? — спрашивает мальчик, с любопытством разглядывая унтер-офицера.

— Нет, — отвечает тот и качает головой.

— А почему?

— Наш командир не любит этого.

— Какой еще командир?

— Ну, командир нашего полка.

— А-а, — непонимающе произносит мальчик и недовольно морщит нос. — А ты можешь перейти на эту сторону?

— Нет, малыш, не могу, — отвечает унтер-офицер.

— Почему? Ведь ты же большой!

— Все равно не могу.

— Ничего смешного тут нет. Воинская дисциплина, брат.

Мальчик хмыкает и снова смотрит на казармы, на этот раз уже с недоверчивостью.

Потом он осторожно спускается с жерди и некоторое время разгребает ногой в белом резиновом сапожке влажный морской песок, пока из-под него не показывается плоский белый камешек. Мальчик поднимает его, взвешивает на руке и затем неожиданно бросает в море. Чайка, сидевшая на шесте, нехотя поднимает голову. «Плюмпс» — раздается со стороны моря.

Бросок не очень удачный.

Малыш снова хмыкает, глядя на расходящиеся по воде круги, и вытирает запачканные мокрым песком руки о свои темные вельветовые шорты.

— А теперь мне пора идти, — заявляет он тоном человека, который честно сделал свое дело.

— Что ж, иди, — соглашается унтер-офицер и кивает мальчику головой.

— А завтра ты придешь сюда?

— Возможно.

Так состоялась их первая встреча.

Сначала унтер-офицер Якоб не придал ей никакого значения.

Случайное, ни к чему не обязывающее знакомство, пятиминутный разговор и расставание — такие встречи в жизни не редкость. Кому в голову придет задумываться над этим, тем более когда встречается такой вот малыш.

Унтер-офицер равнодушно посмотрел вслед мальчугану, который удалялся от него, катя перед собой по песку бутылку с длинным горлышком. Через несколько минут он, словно крошечный жучок, карабкался вверх по дюнам, пока совсем не скрылся из виду за раскидистыми соснами.

«Хорошо живется таким, как он, — подумал унтер-офицер, — пока им не знакомы заботы взрослых…»

В этот момент чайка взмыла кверху. Повисев какую-то долю секунды над острием кола, она неторопливо полетела прочь и скоро стала похожей на белую точку над серым горизонтом…

Унтер-офицер подумал о том, что ему не вечно придется томиться на посту. Он бросил беглый взгляд на часы: до смены оставалось всего несколько минут.

«Ты должен, должен», — мысленно говорил он себе, словно уговаривал.

Пройдет несколько недель, прежде чем унтер-офицеру Якобу Тесену станет ясно, что этот пасмурный апрельский полдень оказался для него, Якоба, таким значительным, что он заметно повлиял на его мысли и дела, что он как-то изменил характеры людей, укрепил дружбу, соединил влюбленных и сделал жизнь радостнее и интереснее. Эта повесть расскажет читателям об Олафе и о жизненном пути четырех человек.

Следующий день был, однако, похож на предыдущие, тем более что ефрейтор Бергеман после обеда снова принялся за свои письма.

— Люди, внимание! — вызывающе громко крикнул он своим скрипучим голосом. — Не пора ли нам заняться домашним чтением?

Якоб бросил на ефрейтора недовольный взгляд. Тот сидел, развалившись на своей койке, в расстегнутом френче, и его полнеющий животик выпирал из-под мокрой от пота рубашки. Он помахал над головой огромной ручищей с зажатыми в ней несколькими письмами. Заметив недовольный взгляд Якоба, ефрейтор ехидно прищурился.

«У меня прекрасное настроение, — прочел Якоб на его физиономии, — и никто мне его не испортит, даже ты, Якоб, хоть ты теперь и стал унтер-офицером!»

Он поочередно потрогал каждое письмо, лежавшее на тумбочке, вытащил из ящика столовый нож и вскрыл им первый конверт.

— Внимание, братцы, начинаю!

Якоб заранее знал, что за этим последует. Рядовой Петцинг пододвинет свою табуретку к койке Бергемана, с восхищением полюбуется четырьмя-пятью письмами, а затем рассеянно воскликнет: «Неужели и сегодня так много?» А рядовой Штриглер, койка которого стоит у правой стены, сделает вид, будто его все это нисколько не интересует, хотя сам наверняка будет внимательно прислушиваться к чтению. Такой уж он человек, этот угрюмый индивидуалист и хилый фантазер. Одно сплошное разочарование! Ведь в конце концов Бергеман держал в руках не просто письма, а девичьи послания, в основном серьезные и доверительные! И все они получены в ответ на одно-единственное объявление в журнале, которое ефрейтор дал с месяц назад, находясь в отпуске: «Где ты, очаровательная незнакомка? Мне двадцать три года, спортивная внешность…» Это у Бергемана-то спортивная внешность! Возможно, ему не так уж трудно погрузить на машину рояль или втащить на чердак холодильник, но при чем тут спорт? Видели бы эти «очаровательные незнакомки», как неуклюже он прыгает через «коня»! Сначала он берет «бычий разбег, словно хочет протаранить массивный снаряд, затем следует жалкий подскок, и наконец он прилипает к ближнему краю «коня», усевшись на нем, как испуганный заяц на плывущем бревне.

— Неужели и сегодня так много?! — воскликнул Петцинг, широко распахнув глаза.

«Ну вот, — подумал Якоб, — в точности так, как и следовало ожидать».

— Глаза разбегаются, правда? — спросил Петцинг.

— Но должен же этому когда-то быть конец!

— При такой рекламе-то?

— Реклама была что надо, — подтвердил Петцинг.

Якоб в нерешительности продолжал стоять посреди комнаты. Он видел, как ефрейтор Бергеман расправил желтоватую страницу сложенного письма. Якоб разглядел аккуратный, округлый почерк. На какой-то момент он попытался представить себе автора этого письма: молодая женщина лет двадцати с небольшим, слегка расположенная к полноте, не слишком красивая, но зато сдержанная и добрая и, по-видимому, по-матерински заботливая.

«Ах, девушка, ставить на Бергемана — это все равно что строить воздушные замки!» — подумал он про себя.

Между тем ефрейтор откашлялся. Первые строчки он прочитал про себя.

— Ничего крошка, — сказал он, слегка причмокивая, — очень даже не дурна!

Петцинг даже закачался на своем табурете. Он пододвинул его ближе к койке и, полный нетерпения, подался корпусом вперед.

— Слушай, ну давай же, не тяни!

Но Бергеман явно не спешил.

«Дешевый прием, — подумал Якоб. — Хочет возбудить наше любопытство. Но потом все же прочтет вслух. И читать будет, конечно, сам. Начнет строить гримасы. Чем-чем, а этим искусством он овладел в совершенстве. Временами он будет менять интонацию, делать двусмысленные ударения на отдельных словах и все это сопровождать взглядами в мою сторону, словно спрашивая, что, мол, я на это скажу. А я буду настоящим ослом, если и на этот раз позволю разыграть перед собой всю эту комедию». Унтер-офицер подошел к двери и взялся за ручку, но…

— Эй, Якоб! — услышал вдруг за своей спиной.

Он обернулся и посмотрел на лица своих товарищей: заносчивая улыбка Бергемана, красные от возбуждения щеки Петцинга, опущенный к полу взгляд Штриглера.

— Что вам от меня нужно? — с трудом сдерживая себя, тихо спросил Якоб.

— Смотри, — сказал Бергеман и помахал в воздухе желтоватым письмом, — кажется, эта как раз подойдет для тебя. Бухгалтерша. Зовут Хельгой и живет совсем рядом.

— Если она бухгалтерша, — желчно проворчал Якоб, — то, скорее всего, она подойдет тебе.

— Почему же это мне? — спросил Бергеман, не меняя выражения лица.

— Чтобы вести строгий учет в твоем бумажном гареме.