«Краснощековы»

Я получил работу по залету.

Ремарка: не имея к залету никакого отношения.

Моя мама вот уже на протяжении двадцати лет занимается юриспруденцией. В фирме, в которой она трудится, забеременела секретарь, по совместительству курьер, и мне приказали заступать на пост незамедлительно. Вероятно, здесь правда есть место для дискуссий, сказалось, что я уже переходил на третий курс юрфака, вернее сказать, был условно переведен и лениво пытался выползти из самолично выкопанной студенческой ямы, на деле же ступая в нее все глубже и глубже, давным-давно прокутив лестницу и лопату.

Я прекрасно понимал, что отношение ко мне не будет столь радужным, как к предыдущему сотруднику. Коллектив крохотный, на девяносто процентов женский, с годами сформированный и никто здесь не получал место по блату. Кроме того, во слабость стеснения и разницы в возрасте, я не мог заменить весомый кусок пирога «Атмосфера», так как был слеплен из другого теста и в другое время. Люди здесь общались между собой на «ты», мне же было велено обращаться ко всем официально. Кого-то это условие непременно ввело бы в замешательство. Кто-то попытался бы разрушить субординационную преграду и перейти на «ты», наладить внерабочие отношения с коллегами, чтобы в будущем пользоваться ими в личных интересах. Кто-то, но не я.

В офисе в основном мусолилась семейная жизнь, во всех ее подробностях (порой даже чересчур во всех), травились старые байки, посвященные бурной молодости, бухгалтер готовилась к свадьбе. По первой и третьей теме я мог недолго слушать, по второй недолго поддерживать беседу, недолго, так как моя молодость по сравнению с легендарными и какими-то абсолютно нереальными 90-ми гораздо реже сопровождалась штормовыми предупреждениями, а когда ветра все же долетали до моих островов, об этом лучше не разглагольствовать и уж тем более не раз_существительствовать. Дак, о чем мы станем говорить? То-то и оно. Показательно, что большинство реплик сотрудников представляли собой кирпичики многоэтажных профессионально сконструированных матерных текстов, я же, любитель данного вида искусства, не мог произнести безобидное «Сука», когда ксерокс в конце рабочего дня отказывался сканировать. В результате я решил существовать на дистанции, ведь в мои планы не входила работа юристом пару-тройку десятков лет. Так что во время кратких лекций по освоению профессии, я частенько отлучался в миры, где из моды никогда не выходили очки цвета «фламинго». Я надевал очки и воображал, как эта девушка возвращается из бессрочного отпуска, просит освободить ее место, и я с радостью отправляюсь на просторы рынка труда, на поиски чего-то нового и в первую очередь интересного.

–Все понял?

– … Вроде да.

Фламинго разлетались, и на их место приземлялись пузатые серые цифры. Дело никак не ограничиться девятью месяцами. Тут речь скорее о восемнадцати, двадцати (и с какой Бухты Барахты ты взял эти сроки?). Прости, а кто тебе вообще сказал, что она вернется? Что ж, можете выдать мне вторую лопату. Ее я непременно также продам и прогуляю, но все-таки успею выкопать себе еще одну ямку, поглубже предыдущей.

Разумеется, автора обвинят в неблагодарности судьбе, матери, случаю. Окружающие не прибегнут вставить пять копеек про деньги, и будут правы. Возможно, все не так уж печально. Мама постоянно пытается убедить меня, что за работой секретарем и курьером последует настоящая юриспруденция – захватывающая, остросюжетная, животрепещущая, переполняющая кровь адреналином, да еще и оплачиваемая весьма и весьма щедро.

–Это спорт, понимаешь? Спорт, азарт! Раз попробуешь и все – от суда не оттащишь. Вот ты хотел заниматься творчеством. Пожалуйста! В этой профессии самое главное – подходить к каждому делу творчески. И писать ты тут сможешь сколько угодно. Да, тексты здесь немного другие, но ничего – привыкнешь.

Все так, и я ни с кем не стану спорить. Вы правы, леди и джентльмены. Вы абсолютно правы…

Лист моих обязанностей не мог похвастать величиной, каким бы почерком не обладал оформитель. Отслеживание дел, получение и отправка корреспонденции по указанным адресам и все, что перекладывается на разнорабочего.

По вторникам, средам и пятницам я объезжал почтовые отделения. Так уж вышло, что все предыдущие акты на почте с моим участием, я исполнял роль бабушкиного компаньона, в редчайших случаях кого-нибудь другого, так что все предстояло постигать с нуля и, разумеется, в качестве самоучки. Кстати, это совсем не так уж просто, как может показаться на первый взгляд. Пришлось немало потрудиться, чтобы освоить все принципы работы данной категории заведений, овладеть терминологией, разобраться с получением и отправкой, усвоить все эти галочки, извещения, описи, индексы и прочие «прелести» бюрократии. Немного поднатаскавшись, я стал посвободнее в своих наблюдениях, и, признаться, скука обвила мою шею так крепко, что вынудила оторвать взгляд от немытого пола и взирать, что здесь вообще происходит.

Преимущественно, почтовые отделения выглядели на одно старое, пропитое, побитое и отдающее бедностью лицо. Никакие электронные табло, случайные менеджеры, или как их там, в рубашках и галстуках не могли украсить место, вытоптанное громоздкими башмаками ругани, исколотое тупыми ножницами юмора, пропахшее кислым запахом, исходящим из престарелых ртов, переполненных слюной бесконечного ожидания. Почтамт – это отдельный мир, а «Почта России» – другое измерение (хорошо хоть сквозное), рукав никому не подходящего пальто, настолько сильно затянутого в швах общественностью, что никакой швее не под силу перекроить эту материю.

Одно из отделений, в которое я обязался заходить два раза в неделю, находилось на Загородном проспекте, быстро ставшее любимым, благодаря внутреннему убранству и расположению. Меня с детства, а в юности тем более, привлекала красная ветка Петербургского метрополитена: Чернышевская, площадь Восстания, Владимирская, она же Достоевская на родной оранжевой. Тем большим откровением стал сквер Довлатова, выросший на моем пути впервые. Я был знаком с памятником уважаемого Господина на улице Рубинштейна, но насчет сквера долгое время оставался в полном неведении. В культурной столице памятник – это сильно, а сквер в придачу – заявка на всеобщую любовь и почтение. Определенно, Петербург – полный романтических натур – приютил у себя и тех, кто читает книги писателей, сидя на скамье в уютном сквере, именованном в их честь. Не в честь читателей, разумеется, хотя звучит недурно.

«Сквер читателей».

Вероятно, сидели бы там по большей части писатели в ожидании своей публики…

Сквер Сергея Донатовича виделся таким же аккуратным, как его книги; отдыхающие имели возможность перевести дух на свежевыкрашенных белых скамьях, полюбоваться на отделившуюся от неба тучку голубей, осадком спускавшуюся к земле в поисках пищи, укрыться под кронами деревьев от Петербургского солнца – редкого зверька с опаской выходящего к водопою испить дурманящие голову и отяжеляющие тело воды Северной Пальмиры – и полюбоваться на клумбы цветов, уж больно напоминающих по цвету базилик.

В первой половине дня любой почтамт переживает час пик, но отделение на Загородном и здесь на несколько очков впереди. В первый раз пришлось позаимствовать руку незнакомца, чтобы насчитать пятнадцать и в последующем ситуация не сильно разнилась. Никого не удивишь наблюдением, что в подавляющем большинстве почтовый контингент составляют люди в возрасте, пришедшие за пенсией. Однако во все предыдущие походы я непременно натыкался на лиц тридцати, двадцати лет и младше, в общем, таких же пацанов и девчонок, выделяющихся на фоне мастодонтов общества, так что, оказавшись одним сентябрьским утром единственным экземпляром в своей и близкой к ней возрастной категории, я отчего-то почувствовал, что предстоит любопытное.

Помимо многолюдства, в зале ожидания было еще очень шумно, чему я изначально не придал никакого значения. Ноющие бедра требовали расположиться на стуле, но меня быстро выдворили из страны – лидера по производству очков цвета фламинго. Интернет на телефоне тратить не хотелось: я только начал свою деятельность, и мне бы непременно пригодились карты и навигатор, так что я сложил гаджет в портфель и принялся потихоньку вникать в происходящее.

–Было же все по-человечески, так нет, взяли и сделали какую-то хуйню! – ошарашил меня крик за спиной. (И ведь не поймешь, чем больше: громкостью или содержанием.)

–Правильно бабка вещает!

Раздались аплодисменты, «бабка» очень быстро стала лидером общественного мнения и, заручившись поддержкой единомышленников, продолжила выступление.

–Мрази и ублюдки, вот вы кто!

–Да заткнитесь вы уже! – вскочил один из «ублюдков» за стойкой. – Вы совсем из ума выжили? Мы- то здесь причем? Эту очередь, чё, мы придумали?

–Насрать нам, кто ее придумал, парень. Выдайте пенсию и прекратите издеваться. – вмешался ехидно улыбавшийся, мужчина в черной кепке, сдвинутой на нос.

–Да не можем мы просто взять и раздать ее. Есть система, которой мы подчиняемся.

–Хуйня ваша система! – подытожила лидер общественного мнения, сорвав еще один вал аплодисментов в придачу с одобрительными возгласами.

–Да, правильно! Так их, подонков!

–Зверье и хамло! – парень окончательно вышел из себя. – Уважать стариков после этого? С какой стати? Ведете себя хуже бандитов. Где ваше хваленое воспитание и порядочность?! А? Чё, нечего сказать?… Суки!

Парень посчитал недостойным участвовать в полемике с зоопарком и удалился, доставая из кармана пачку сигарет.