«Угрюмский род»

Сергей Корнев

Угрюмский род

Я родился и живу в древнем русском городе Угрюмске. Он вот уже тыщу лет стоит неприметной тёмной точкой на необъятных просторах нашей родины – там, где великие реки Угрюм и Морока впадают друг в друга.

Старая часть Угрюмска – кремль из облезлого красного кирпича да вся эта вековая дряхлость, при виде которой сердце мгновенно настраивается на патриотический лад, а попросту говоря, начинает ныть, – как раз целиком располагается на крутом берегу, похожем на клин, между двумя реками.

Новая часть города – где, собственно, в основном, и живут люди – находится за Угрюмом. Вообще это и есть Угрюмск. Районы, кварталы, как хорошо сказано в одной песне (а из песни слов не выкинешь), и жилые массивы – всё там. Ну и я, конечно, тоже там живу.

Есть ещё Заморочье. Эта часть города находится, что уже понятно должно быть из названия, за Морокой. Если у городов, как у людей, бывают лица и задницы, то Заморочье – точно задница Угрюмска. Там жуть и хаос, и даже Бог не может ничего с этим поделать: смотрит со своего облака и тяжко плачет. И тогда в Заморочье идут серые дожди, и становится вообще кошмар. Все эти бесконечные лабиринты сельских домов, бараков и промышленных зданий окончательно поглощает мистический туман безысходности.

И так оно и есть: из Заморочья нет выхода, кроме длинного, словно скелет доисторического чудовища, железобетонного моста, связывающего ту неприглядную задницу с остальным Угрюмском. Когда по нему пыльно, как от несущегося табуна коней, едут тяжёлые грузовики, кажется, что он гулко стонет и чрез силу скрипит своими железными зубами.

Если не живёшь в Заморочье, то тебе там лучше не появляться. Там люди злые, на жизнь отчаянно обиженные и потому им всё можно. Там даже дети смотрят на тебя так, будто ты им что-то должен.

Но хочешь или не хочешь – всё равно туда попадёшь когда-нибудь. Потому что в Заморочье с давних времён функционирует оно – жизненное сердце Угрюмска: ЕБПХ. На ЕБПХ из нефти и газа делают броню родины.

Я работаю на ЕБПХ. И мой отец там работает. И дед там работал, и даже прадед застал. Там вообще половина Угрюмска работает по сменам, а другая половина – та, что не на ЕБПХ, – вечно ищет работу. Так что ЕБПХ – это мечта любого угрюмца: устроился туда – и на всю жизнь при деле.

Во времена прадеда ЕБПХ называлось «Красное знамя», во времена деда – Угрюмстройтехмаш, при отце сперва Угрюмтранс, затем Угрюмпром, но суть его из века оставалась той же: надо много людей, даже если платить им нечем. Прадед в 50-е работал за трудодни, дед в 70-е тащил всё, что плохо лежало (а лежало всё плохо), отец в 90-е месяцами не получал зарплату, я же – ничего, за ипотеку есть, чем платить, и на том спасибо.

Впрочем, в Угрюмске так: ЕБПХ или нет, все пути всё равно ведут в Заморочье. Там, на окраине, за промзоной, большое пустынное поле, трава да бурьян и стихийные свалки, а на поле том – городское кладбище.

На нём все мои ушедшие в мир иной предки и родственники. Семь могил, в каждой рассовано по два-три покойника; на Пасху пока обойдёшь все – самому в какую-нибудь лечь захочется. Это семья, все там будем.

Я – тупиковая ветвь семейного древа. С женой живу уже пять лет, а детей нет. И не планируется, потому что мы не хотим. А все отчего-то хотят. Они говорят, что я должен воспроизвести род и что люди вообще должны и обязаны производить в мир других людей, так устроена жизнь. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь. А коли сказано – так делай.

Но я не делаю. И пытаюсь как-то ото всех отбиться, чтобы не лезли: с одними отшучиваюсь, перед другими оправдываюсь, с третьими ругаюсь. Я говорю им, что и без меня есть кому воспроизвести род, что род не оскудеет и что неприлично им лезть, куда их не просят. Однако же они всё равно лезут и требуют от меня воспроизведения рода. Они почему-то обижаются, грозят, что я ещё пожалею, и смотрят на меня глазами, полными скорби.

До того достали, что я решил написать про них книгу. Книгу о моей семье. О моих прадеде и прабабке, о двух дедушках и двух бабушках, отце и матери, и дядях и тётях, и братьях и сёстрах, и всех родственниках, даже до седьмой воды на киселе, включая сына маминой подруги, который вроде бы приходится мне четвероюродным племянником.

Но начну я с родоначальника моей семьи. С прапрадеда.

Мой прапрадед, Кондратий Харитонович Смирнов, жил бог знает когда – ещё при царе Горохе. И больше я про него ничего не знаю. То, что он Кондратий, известно из отчества прадеда, а то, что Харитонович, доподлинно не известно. Это прабабка так иной раз его называла, а прабабка моя тот ещё баснописец. Но про неё потом.

В общем, от прапрадеда ничегошеньки не осталось, кроме редкого, словно улыбка моей прабабки, благоговейного упоминания. Даже могила его канула в пропащую Лету, как то и положено настоящему человеку из народа, приходящему из ниоткуда и уходящему в никуда.

Ну, может, он был из Хорониловки, потому что прадед рассказывал, что сам-де родился в Хорониловке и что оттуда пешком ходил в угрюмскую школу, и что было их пять детей и одни валенки на всех.

Если выехать из старого Угрюмска по улице Дзержинского и затем поехать по просёлочной дороге вдоль берега Мороки супротив её течения, то вскоре будет деревенька – несколько разрозненных островков по три-четыре двора да старый заброшенный колодец-журавль посередь них. Вот это и есть та самая Хорониловка.

В Хорониловке теперь никто не живёт. Прежние люди повымерли, а новые не хотят там жить. Вроде близко от города да на природе, только вот карма плохая, видимо. К тому же, когда дует восточный ветер, то со стороны ЕБПХ несёт таким дерьмом, что и без кармы взвоешь.

Или, может, он был из Божьих Рос. Потому что у прадеда моего там дом имелся, который потом перешёл по наследству к деду и от него к отцу. А отец уступил его моей тётке, то есть своей родной сестре. Тётка туда каждое лето ездит и целыми днями возится в огороде.

Если выехать из старого Угрюмска по улице Ленина и ехать дальше по той разбитой асфальтированной дороге вдоль берега Угрюма супротив его течения, то километров через десять, сразу после совхоза «Победа», появится село – несколько жмущихся друг к другу улиц и промеж них церковь, купол набекрень, как эхо воинствующего атеизма. Это и есть Божьи Росы.

В Божьих Росах люди тоже почти не живут. Приезжают на лето, как моя тётка. А зимуют, говорят, только две бабки. Одна живёт на одном конце села, другая – на другом, и люто друг друга ненавидят. Даже когда они ждут автолавку возле закрытого советского магазина, на железной двери которого висит грустный амбарный замок, то демонстративно глядят в разные стороны и не разговаривают. Характер, точь-в-точь как у моей прабабки, отчего есть у меня подозрения, что дом тот достался прадеду моему не от прапрадеда, а по прабабкиной линии. Это её порода.

Вот и всё, что можно сказать про прапрадеда, земля ему пухом.

Прадеда звали Макар Кондратич, или просто дед Макар. Родился он в упомянутой Хорониловке в 1922-ом, а похоронен в 1991-ом в одной из тех семи наших могил на угрюмском городском кладбище, на поле за ЕБПХ.

Мне было четыре года, когда он умер, но я его почему-то помню. У него изо рта пахло кислым, на голове была фуражка со звездой, руки были, точно коряги, а глаза похожи на высохшую осеннюю траву, в которой гуляет прохладный ветер. Он смотрел на меня сверху вниз, и я его боялся.

Но все про него говорили, что он был добрый: мол, мухи не обидит, в отличие от прабабки. Молчаливый, как партизан, и безотказный, только не когда выпьет. Когда выпьет, матерился и никому ничего не давал.

Правда, выпить ему прабабка не позволяла, так как он был с войны контуженный. За что и красивую медальку имел на парадном костюме. Этот костюм он надевал на День Победы и шёл на демонстрацию выпивать, тогда уж никакая прабабка ему была не указ.

Что делал прадед до войны – теперь уж никто не скажет. А после, с 1946-го, его биография мне известна. Произвёл трёх детей, одного за другим. Работал сначала в Рабрыбхозе, затем на ЕБПХ, которое в ту пору называлось «Красное знамя», и в конце, как на пенсию вышел, в совхозе «Победа», летом пас совхозных телят, а зимой чистил за ними навоз.

То ли здоровье у него было крепкое, то ли по-другому не мог или не знал, но работал он до тех пор, пока, видно, совсем не скрючило. У отца есть фотография: на ней дед Макар сидит на лошади и в руке держит кнут, сидит ровно и задорно, только вот взгляд печальный, как у старого пса.

На обороте фотографии подписано: 19 августа 1989 года. Мне было два года, а прадеду два года оставалось жить.

Он прожил жизнь тяжёлую и смиренную, будто повинность, будто долг перед родиной, породившей его и взявшей за это с него сполна. Ходил пешком в школу, ходил пешком на войне, ходил пешком на работу, а под старость дали лошадь. Когда же положили в гроб, то повезли на грузовике и по пути кидали на дорогу сосновые ветки.

Всё, что я знаю о прадеде (то моё смутное детское воспоминание не в счёт), я знаю по рассказам деда и бабушки, родителей или кого-то из родни, и ещё прабабки, конечно, которая пережила прадеда на десять лет и оставила в моей душе след куда более внятный и неизгладимый.

У прабабки моей, Анны Никодимовны, было очень злое лицо.

А язык – ещё злее. Она никогда не подбирала слова и говорила всё, что было написано на её лице. Удивительно, как она не лопалась от злости, во всяк день пребывая в отвратительном расположении духа.