«Повести»

ПОСЛЕ НОЯБРЯ

Наступил ноябрь. Село окутал густой холодный туман. В притихшие дома вползала неуловимая противная влага. Измученные затянувшейся войной и тревожными ожиданиями люди двигались по своим дворам, как тени. Иногда глухо, словно из-под земли, доносился собачий лай. Вот уже третий год шла война. В селе не было угля, не было дров, много чего не было. Вначале время от времени выдавали то масло, то керосин, то щелок. Теперь давно уже ничего не давали, зато одна за другой приезжали комиссии и отбирали у крестьян последнее. Еще с лета люди пытались запастись углем. Но угля негде было достать. Не помогло и соседство шахт. Правда, уголь там добывали никудышный, но уж лучше такой, чем мерзнуть зимой с пустой печкой. Бедняки со страхом думали о надвигающихся холодах.

Задумался и старый Лоев. Всех запасов топлива у них только и было, что куча соломы, немного кукурузных стеблей да корявый ивовый пень. А ведь нужно и хлеб как-то печь, и комнату обогревать — в доме полно ребятишек. Его жена, Лоевиха, опытная и сообразительная хозяйка, начала собирать свежий навоз, благо скотину еще не всю забрали. Она перемешивала навоз с мякиной и сушила. Но сколько его наберешь на своем дворе? Конечно, она подбирала навоз и на дороге — мимо их дома прогоняли деревенское стадо, но и соседки тоже не дремали, а стадо за войну основательно поредело.

Лоевиха ломала голову над тем, где раздобыть дров. Рощу вырубили еще прошлой зимой, от старого леса осталось несколько дубов. Если их спилить и разделить между всеми поровну, каждому достанется по щепке. Лоевиха взглянула на мужа, склонившегося над низенькой треногой табуреткой. Он резал свежий табак. Старик так увлекся своим делом, что от усердия высунул язык. Его сосредоточенность и этот высунутый язык разозлили женщину. «Того и гляди стукнут морозы, а у него одна забота — табачище!» — с досадой думала она. Ей хотелось отругать мужа и даже накричать на него, но она сдержалась. Все-таки Лоевиха любила своего хозяина со всеми его недостатками.

— Зима на носу, а у нас ни щепки, — осторожно начала она и привычным движением поправила сползший черный платок, обнажив высокий смуглый лоб.

Ей казалось, что не напомни они о дровах, не подтолкни его, сам он никогда не догадается. А может, просто надеется на нее, на ее оборотливость?

Лоев резал табак, и по выражению его лица можно было подумать, что это занятие для него важнее разговоров о каких-то дровах. Да если бы одни только дрова! Трудно прожить зиму с такими жалкими запасами зерна, еще труднее смолоть его, потому что власти контролируют мельницы и за самую ничтожную работу приходится платить втридорога, давать взятки, упрашивать… У него не было своего человека на мельнице, в общине его ненавидели, всячески пакостили ему, преследовали за его политические убеждения — он ругал немцев и открыто заявлял, что Фердинанд и Радославов[1] погубят Болгарию, раз идут против России-освободительницы, что это им даром не пройдет. Община не оставляла его в покое, староста не раз грозился стереть его в порошок. Старая Лоевиха знала — когда муж молчит и делает вид, что не слышит ее, самое невинное слово вдруг может вывести его из себя.

— Ты бы позаботился, пока не поздно, Анго, — снова начала она мягким, просительным тоном, но как Лоевиха ни старалась быть сдержанной и внимательной, в ее голосе прозвучали нетерпение и укоризна.

В ответ он только пошевелил пушистыми усами, ловко и быстро разрезал последние листья, ссыпал табак в жестяную коробку, вложил широкий нож в потертые деревянные ножны, сунул их за пояс, скрутил цигарку и, с наслаждением затянувшись, сердито передразнил:

— Ты бы позаботился, Анго! — Он повернулся к жене. — А скажи на милость, где их достать? Раз десять уже ходил в общину.

— В общину! — раздраженно сказала она, скривив посиневшие губы и презрительно приподняв сухие плечи. — Там только для своих стараются…

Он повернулся на табуретке, наклонился к ней и сказал со злостью, словно она была виновата во всех причиненных войной бедах:

— Стараются для псов-либералов! — Шея у него налилась кровью, ноздри расширились, усы топорщились. — Воруют почем зря… Ничего мне в общине не дадут. Может, к соседям сходить?

— Сходи, сходи! — подхватила Лоевиха. Она и сама понимала, что от общины помощи не дождешься, и надеялась, что муж пойдет к Гашковым, может, они и на этот раз выручат. — Хорошие они люди… — Ей хотелось сказать, что они им не чужие и, как знать, авось со временем их семьи и породнятся, но она ничего не сказала, только мечтательно прищурилась.

Гашковы были людьми зажиточными, пожалуй, самыми зажиточными в селе. Они жили в большом доме, обращенном фасадом к шоссе. Лоевы были их ближайшими соседями. Старый Добри был добрым человеком, умным и деловым. Правда, он слыл своенравным гордецом и нелюдимом, как и каждый богач, но Ангел Лоев прекрасно ладил с ним. На втором этаже выкрашенного в голубой цвет дома Гашковых была просторная застекленная веранда, которая казалась всему селу сказочным теремом. На веранде вдоль стены стояли горшки с геранью, и когда она цвела, дом как бы излучал особое благополучие, довольство и радость.

Старые Гашковы жили уединенно. Люди уважали их, но не любили. Добри Гашков холодно и свысока относился к своим родственникам, близким и дальним — чтобы они не занимали у него деньги. Но и особняку без друга не обойтись. Для Гашковых такими друзьями были Лоевы, да и не только друзьями, но и хорошими работниками, на которых всегда можно было рассчитывать.

Раньше почти весь нижний этаж дома Гашковых занимала бакалейная лавка. Расположенная на бойком месте, в центре села, она давала хороший доход. Но когда хозяин разболелся, товары распродали и лавку закрыли. С тех пор она служила кладовой и складом старой домашней рухляди. Туда заходила только старая Гашковиха. Здесь в мешочках и связках она хранила сушеные груши и яблоки, банки с вареньем, чучхелу, семена. Эти запасы предназначались для сына, который был на фронте, и дочери, вышедшей замуж за фельдфебеля. Дочь жила в Бургасе и очень редко приезжала в гости, оправдываясь тем, что ей не на кого оставить дом и троих детей.

Дружба Лоевых и Гашковых была давнишней — когда-то их отцы вместе ели и пили, вместе ходили на гулянки, а когда обзавелись семьями, побратались. С тех пор каждый год на Иванов день — день их братания, они собирались то у одного, то у другого, гуляли вместе со своими домочадцами, веселились, говорили о политике. Старики пели песни о России, ругали турок. Смотрели с надеждой на север и знали, что рано или поздно Дед Иван освободит их от проклятого ига.

После освобождения Болгарии оба соседа и побратима стали самыми убежденными русофилами в селе. Оба вступили в партию консерваторов, потому что эта партия считала, что залог благополучия нового болгарского государства в его дружбе с Россией. Они ненавидели всех, кто не разделял их убеждений. Любовь и преклонение перед Россией они завещали и своим детям.

Побратимы ругали либералов, врагов России. Уверенные в своей правоте, они, споря с либералами, смело нападали на них, отражали их атаки. Случалось, когда споры затягивались и все уже валились с ног от усталости и голода, один из побратимов оставался «на поле боя», а другой шел домой отдохнуть и подкрепиться, потом возвращался и сменял друга. Иногда, особенно накануне выборов, споры заканчивались дракой — противники пускали в ход кулаки, колошматили друг друга чем попало. Старый Лоев помнил, как однажды в день выборов к ним домой примчался один из односельчан, дрожащий, как осиновый лист, и бледный, как полотно. «Твоего отца убили!» — задыхаясь, крикнул он. «Что?! — взревел Лоев. — Кто убил? Где?» — «Возле школы… Сам видел, как ему руку оторвали!» Лоев схватил нож и бросился к школе. По дороге он встретил отца. Потный, красный, взлохмаченный, с окровавленным лбом, тот шел с видом победителя в окружении своих приятелей. Его пиджак был разодран. В драке с либералами кто-то схватил его за рукав и оторвал его. В суматохе крестьянину показалось, что старшему Лоеву оторвали руку.

Много лет уже обе семьи жили в согласии, ходили друг к другу в гости. Гашковы помогали Лоевым, когда тем приходилось туго, давали им то пшеницы, то муки, то денег. А Лоевы отплачивали им работой в поле или на гумне. Конечно, и теперь, в это проклятое время, Добри Гашков не откажет им. Старый Лоев встал, расправил плечи, посмотрел в окно.

— Какой туман! — с досадой сказал он. — До вечера не рассеется.

— Мало того, что по ночам тыкаемся в темноте, как слепые котята, так и днем не лучше, — с готовностью подхватила жена.

— С весны керосина не давали, — вспомнил Лоев.

— А если и давали, то сколько! Фитиля не намочишь.

— Ничего, придет время, мы им вернем, да сторицей! — пригрозил Лоев.

— Да только они живут себе в свое удовольствие, а вы лишь грозитесь! — укоризненно заметила жена.

Лоев нахмурился, хотел обругать ее, но только пробормотал что-то и направился к выходу.

В это время в дом вошла их младшая дочь. Она дрожала от холода и куталась в черную шерстяную шаль. Ее молодое красивое лицо казалось вставленным в темную рамку.

— Как там, Тина? — спросила мать, внимательно глядя на девушку.

— Все кончили, — ответила дочь. — Получилось очень хорошо. — Повернувшись к отцу, она попросила: — Пошел бы взглянуть.

— Сейчас, — кивнул он и шагнул к двери. — Посмотрю, что они там сделали, и пойду к Добри, — бросил он жене с порога.

Выйдя во двор, старый Лоев на минуту остановился, огляделся и зашагал к гумну. В тумане тенями бродили куры, мимо пробежала собака. Фруктовые деревья, темнеющие за колодцем, казались далекими и призрачными.