«Жарынь»

СМЫСЛ ДЕЯНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО

Димитр Вылев принадлежит к среднему поколению болгарских писателей-прозаиков. Уже первый сборник его рассказов «Окраина», благодаря глубокому знанию писателем жизни крестьян захолустного края, чувству юмора, умению посмеяться над человеческими грехами, вплести анекдот в сложную систему образного народного мышления, обратил на себя внимание читателя. Избрав в качестве формы повествования рассказ, писатель создал цикл рассказов, в центре которых стоят чудаки и мечтатели, поэты и насмешники, — характеры в своем роде исключительные.

Во всем этом можно было бы усмотреть тяготение автора к романтике, если бы не реплики журналиста, характерные стилистические средства, которые вводят нас в мир будней, но не монотонных и однообразных, а по-праздничному зрелищных и прекрасных. Димитр Вылев и впоследствии не станет прибегать к абстрактной модификации философских идей, он всегда будет предпочитать мудрость бытия, живую действительность. В его романе мы видим яркие, самобытные, полные жизни образы строителей нового кооперативного строя в болгарской деревне; автор в свойственной ему манере изображает своих персонажей несколько чудаковатыми, но непременно незаурядными, одаренными, что предохраняет их от банального отношения к окружающему.

В ряде своих произведений Д. Вылев показал себя как интересный, своеобразный и бесспорно талантливый автор, работающий в жанре рассказа, короткой прозаической формы. Ему присуще умение дать лаконичную характеристику героям, несколькими штрихами передать атмосферу отношений и динамику связей. Идея у него не предварительно задана, а органически вытекает из повествования.

Стоит отметить и тот факт, что Вылев творчески созрел и развился как писатель под знаком направления в новой болгарской прозе, которое было удачно названо некоторыми нашими критиками «литературой глубокой котловины». Речь идет о литературном направлении, которое ставит своей целью изучение корней души народной, ее психического склада, причем писатель обращается к конкретному региону, далекой окраине, погружается в образный язык, обычаи, обряды, фольклорные традиции ее обитателей, что позволяет ему четко обозначить собственный подход к решению стоящих перед ним проблем. Благодаря именно такому подходу, стремлению к обновлению прозы, многим писателям удалось добиться поистине весомых результатов, особенно в области образных средств, передачи душевного склада героев. Не следует забывать, что мы имеем дело с характерной реакцией на проявления схематизма в нашей литературе, которые обедняли внутренний мир героя, делали его невыразительным, серым, а его язык — суконным, которые игнорировали специфику художественного творчества, его образное живое начало.

В наиболее законченном виде эта любовь к натуре, к источникам народной психики и традиций прослеживается в творчестве таких болгарских прозаиков, как Йордан Радичков, Георгий Алексиев, Йордан Вылчев, Николай Хайтов, Дико Фучеджиев. Мы видим ее и в творчестве авторов исторических романов, таких как Генчо Стоев и Антон Дончев, представителей того же поколения. Эти писатели прибегают к готовым, балладически возвышенным формам народного языка, к образности, умело вплетают в ткань повествования предания и легенды, идущие из глубины веков.

Место Д. Вылева в этой когорте прозаиков бесспорно значительно и в некотором отношении характерно. Ибо в то время, как некоторые прозаики обращаются к сложному философскому толкованию проблем, а другие идеализируют старинные обычаи, обряды и предания, Вылев идет по другому пути — он ищет связь, старается навести мосты между прошлым оторванного от центра, заброшенного края, мышление представителей которого отличалось примитивностью, и его настоящим, неумолимыми законами исторического развития. Возможно, сказывается его опыт комсомольского работника и журналиста, умеющего отстаивать свои идеалы, верного своему общественному призванию. Писатель рано понял ту истину, что чрезмерная идеализация прошлого может служить и симптомом творческого кризиса, что поэтический плач по прошлому отдает консерватизмом. Главный герой писателя — крестьянин, которого он изображает реалистически, без жалостливого сочувствия или «героизации». Искусство Вылева в некоторой степени напоминает манеру примитивистов — он использует грубый материал, поднимает глубокие, «донные» пласты жизни, чтобы показать, как прекрасен ласковый светлый луч солнца, напоминающий о щедрости бытия: автор избегает «культивации» продукта, который создает. Его девиз: жизненность, достоверность, органичность, ничего, что фактура покажется грубой.

Парадокс заключается в том, что, при наличии подобной предрасположенности, Вылев мастерски пользуется искусством народа — литература должна строиться на обобщениях, метафорах, афоризмах, отличаться врожденной мудростью. Так органичнее изображение сочетается с высоким смысловым зарядом. И еще одно: на читателя не могут не произвести впечатления поиски Вылева в области пластики: его слог впитал в себя запахи земли, хлебных колосьев, крестьянского пота, в произведениях Вылева звучит свадебное веселье и скорбь по уходящей жизни. Слово писателя отличается емкостью, оно несет большую живописную и музыкальную нагрузку, способность к глубокому проникновению в движение и форму живых предметов.

В первом романе Димитра Вылева «Жарынь»впечатляют именно эти особенности дарования писателя. С одной стороны, он умеет ваять образы, обогащая значение слов, возвращая им первозданность. С другой стороны, органичность как принцип имеет своим источником стремление к нарушению сюжетного повествования во имя афоризма, сентенции в духе народно притчи.

В романе «Жарынь» автору удалось показать драматизм пути, пройденного болгарским крестьянством, пережитые им социальные и нравственные коллизии. История создания сада кооперативного хозяйства — это история радости и треволнений героев, готовности к самопожертвованию и вероломства, борьбы доброго начала со злом. В сложной связи повествования выделяются образы Андона Кехайова, Милки Куличевой, Николы Керанова, Маджурина, воплощающие живые человеческие характеры. И надо всем возвышается лирическая тема автора, мера добра и зла, идеализма и нравственной чистоты, воплощением которой является погибший партизанский командир Иван Куличев — Эмил.

Д. Вылев для того и написал свой роман «Жарынь», чтобы люди берегли в душе доброе начало, щадили природу, не перекладывали на ее плечи собственные грехи, чтобы хранили величайшее свое достояние — любовь.

Нам остается надеяться, что советский читатель, возможно, найдет свой ключик к творчеству беллетриста, который твердо верит в силу прекрасного человеческого идеала.

ЧАВДАР ДОБРЕВ

«Оставим чистый след».

Инженер Никола Керанов открыл ворота и выпустил коз и мула, нагруженного двумя полными корзинами груш.

— Куда, чума, куда! — обругал он козу, которая полезла в огород…

Он устрашился своего гнева и перевел взгляд на ящики с поздней овощью. Ему нередко удавалось перехитрить нечистой сытостью свой гнев.

Жена сошла с крыльца и, окутанная густыми осенними запахами, поплелась за мулом на улицу. Керанов проводил ее взглядом смирившейся неприязни и с облегчением поднял глаза к влажной черепице, откуда стекал шепот ноябрьского утра. Занимавшийся день с трудом согревал самого себя и, казалось, не имел ни сил, ни желания уделить миру хоть каплю огня.

Керанов отогнал коз на окраину села к пастуху, чумазому запивохе-цыгану. Потом вернулся назад, к солнцу, что выскочило из-за Светиилийских холмов и повисло над дымами городка Млекарско, над селами и сельцами, разбросанными по впадинкам и холмам района Млечный путь. На площади Керанов подошел к группе сельчан, сидевших на корточках перед пивной. Это он делал каждое утро: проверял, не переменилось ли уважение людей к нему. Он стоял на площади, выжидая, пока разойдется народ помоложе, а старики усядутся на бревно возле школьной ограды. Молодые смотрели на него завистливо, а старики — с тоской в поблекших глазах.

Сельчане толковали, что глухонемой Таралинго летом дошел пешком до Черного моря и потом объяснял знаками, будто дальше земли нет; что Лукан из Тополки, по прозвищу Куцое Трепло, задумал поскитаться по югу с ослом и тележкой; что Сивый Йорги из Ерусалимского собирается спать среди двора. Керанов почуял, что в насмешках над чудаками округи брезжит страх. Эти трое уже не раз сходили с катушек: летом сорок первого года, осенью пятидесятого и весной шестьдесят второго. Даже в хронике старичка Оклова нашлось место для их мытарства.

Тракторист Ивайло Радулов заговорил о том, что утром прикатила на автомобиле Милка Куличева. Сельчане не замедлили полюбопытствовать, у кого остановилась Милка: у Христо Маджурина или у Андона Кехайова? Ивайло, глубоко надвинув на уши картуз, с дерзким видом отвечал, что Маджурин еще на заре ушел смотреть саженцы по верхнему течению Бандерицы. Андона же нет ни дома, ни в канцелярии, — он же по субботам полет бурьян на отцовской могиле!

— Спорим, что Милка — у своего отца, — добавил Ивайло внезапно окрепшим голосом.

Керанов оглядел глубоко надвинутый картуз Ивайло, и ему показалось, что картуз этот лишний.

— Как она была одета? — спросил он.

— Нарядная, — ответил Ивайло.

Четверо-пятеро сельчан, которых здесь считали людьми зряшными, в смущении покинули площадь. А инженер Никола Керанов вяло поплелся домой. Утро весело шумело в росе палисадников за его уже тучной спиной. «Нарядная… Возьмет да влюбится… Что надумала, обязательно сделает. Рано, рано она приехала…» Он вжал пальцы правой руки в ладонь. Рука так и чесалась ударить в железный рельс, молчавший столько лет.