«Пат»

ВОЙЧЕХ ЭНГЕЛЬКИНГ

Первое воспоминание, которое имеется у Ника про его отца, поначалу медлительное, а потом ускоренное, словно бы кто-то притормаживал, а потом проматывал кассету на видеомагнитофоне. Он помнит, что тем вечером зимы 1908 года в кафе "Под Колокольней" в Варшаве было тепло, и тучи табачного дыма то исчезали, то появлялись, когда врывались в круг света от масляного светильника, стоявшего на узком столике. Кроме светильника на столике находилась шахматная доска. Отец сидел по правой ее стороне, играя за белых. На нем был пиджак, а под ним сорочку, которая в ритме тяжелого дыхания прилегала к его телу. Над воротником сорочки: шея и лицо тридцатипятилетнего Хаима Равахола, очень костистое, узкие губы и желобок, соединявший их с носом, глаза: глаза отца тем вечером вращались, словно два маленьких глобуса, изображавших континент с огромным внутренним морем. Ник, которого тогда звали Николаем Хаимовичем Равахолом, сидел у ножек стола и видел, как попеременно показываются нижняя и верхняя часть глазного яблока, в то время, как все стоящие за отцом пялились на столик. Тогда он еще не уел играть в шахматы, но был горд тем, что эти люди ожидают хода его отца; тогда он первый и единственный раз пришел с ним в кафе и старался вести себя так, словно его здесь и не было.

Это мама уговорила отца, чтобы тот взял его в это место, куда ходил каждый вечер. Отец согласился – неохотно – и когда сказал: "Хорошо", Ник прекрасно это помнит, он почувствовал себя таким счастливым, как никогда в жизни. Еще он помнит, насколько почувствовал себя разочарованным, когда уже сидел у ножек стола. Ему было уже восемь лет, и он ожидал от "Колокольни" чего-то необычного, настоящего дворца: а попал в кафе напротив церкви бернардинцев на Краковском Предместье, где в сильно натопленной комнате папиросный дым был настолько застоявшимся, что у мальчика от него слезились глаза. Курил противник отца, на котором не было костюма, но доходящий до самого пола белый долгополый сюртук - лапсердак, а голову венчала не копна каштановых волос, а ермолка. Отец поднял руку.

А затем, словно пораженный электрическим зарядом, схватил и передвинул коня.

В этом моменте воспоминание Ника ускоряется, поскольку собравшиеся в кафе зрители зашевелились. Теперь он знает, что большинство из них были евреями; тогда же он видел лишь подвыпивших белого арака мужчин, которые открывали рты, но ничего не говорили, приклеивали раскрытые ладони к щекам или вздымали их над головой, и с каждым их движением стена дыма расходилась. Один только противник отца был спокоен; словно бы ничего не случилось, он заасил папиросу в пепельнице и перевернул одну из фигур. Ник помнит стук дерева о дерево, и помнит, что тогда еще не знал правил этой игры, но здесь, "Под Колокольней", понял, что партия закончилась, и что отец ее выиграл.

Отец – тем временем – встал, взял со стола сверток банкнот и, не говоря ни слова, направился к выходу. Казалось, будто бы он не помнил, что в это кафе пришел с Ником, который тут же схватился на ноги и побежал за ним. Когда, положив себе на плечо отцовскую руку, он выходил на заснеженное Краковское Предместье, раздался голос мужчины в сюртуке:

- Такие как вы, господин Равахол, позорят весь наш народ.

Ник помнит, что воцарилась тишина; помнит, что даже начал бояться, а отец медленно повернулся к бородачу, закурившему очередную папиросу, и сказал:

- Я, уважаемый, не принадлежу ни к вашему народу, ни к какому-либо другому.

- Вы не можете, - рыкнул мужчина в лапсердаке – вот просто так не принадлежать!

- Могу, - спокойно сказал отец и вышел. Ник же поспешил за ним. На дворе было очень холодно; мальчик чувствовал, как маленькие опилки мороза цепляются ему в щеки. Отец шел быстро, исчезая в снежной метели. Ник не помнит, кричал ли он ему вослед: "Папа!". Помнит лишь то, что ноги скользили, что пару раз падал, а отец ни разу не повернулся в его сторону. Он шел дальше, в белизну, что с морозного неба валила на Варшаву. И в них расплывается первое воспоминание, что имелось у него о собственном отце: в морозе и белизне.

Теперь тоже бело, потому что стены ванной апартамента в гостинице "Борг" в Рейкьявике покрыты белой, блестящей плиткой. Белые здесь потолок и огромная ванна, и покрывающая воду в ванне пена, и лодыжка Ника, что из воды высовывается. Ее покрывают седые волосы, но нужно хорошенько приглядеться, чтобы заметить их на фоне кожи. Опираясь на края ванны, Ник поднимается. Голым идет в комнату, а поверхность зеркала отражает его одрябшее, семидесятилетнее тело. Надевает брюки, рубашку, завязывает красный итальянский галстук.

Хотя его костюм сшит из толстой фланели, на июль в Рейкьявике это самая подходящая одежда. Когда он выходит из гостиницы "Борг", его щеки овевает прохладный утренний воздух. Перед отелем стоит ряд черных "бентли". Ник какое-то мгновение раздумывает, а не подъехать ли на каком-нибудь из них, но отказывается. Трость с серебряной ручкой стучит по тротуару. Город состоит из низких, разноцветных домиков, и место, куда направляется Ник, выстроенный из графитового бетона стадион "Лаугардалсхёлл" по сравнению с ними кажется кораблем, покинутым космическими пришельцами. Уже издали он видит, что перед входом клубится приличных размеров толпа; но хватило, чтобы он взмахнул своим VIP-билетом, чтобы к нему подбежала черноволосая девушка и направила вовнутрь, в зрительный зал. Она проводит Ника уважительно, с каким водят стариков.

Место Ника в пятом ряду. Отсюда прекрасно видно сцену, на которой находятся два кресла и стол, а на столе шахматная доска – нетронутая, словно чистый лист бумаги.

- Фишер будет слева, Спасский – справа, - сообщает исландка и уходит.

Зал постепенно заполняется. Ник вспоминает, что он прочитал о Фишере: что в шахматы научился играть сам, по инструкции, которую нашел в коробке с кукурузными хлопьями.

Он сам научился играть в шахматы от отца. Псле того вечера "Под Колокольней" он неоднократно порывался на смелость – все это стоило ему по несколько дней нервов – попросить Хаима Равахола, чтобы тот вновь взял его с собой, чтобы научил правилам перемещения фигур. Только отец вечно отказывал и закрывался в своей комнате, в которую нельзя было входить. Покидал он ее лишь вечером, чтобы выйти в кафе; и тогда он забирал ключ от комнаты с собой. Ник помнит, что чувствовал: за этой закрытой дверью находится его жизнь, а вход в нее – чугунный, с тремя бородками – лежит в отцовском кармане.

Он жил – помнит, что тогда так ему казалось – чужой жизнью. Ходил с мамой в синагогу, где она становилась в правой стороне зала, а он – слева, среди мужчин, из которых ни один не был Хаимом Равахолом. Еще он помнил, что их одежда выделяла неприятные, кислые запахи, от которых мальчика тянуло на рвоту.

И внезапно все это изменилось. Ник должен был идти с мамой в синагогу: уже надевал башмаки, как вдруг из комнаты за закрытой дверью донесся крик отца: "Ники!", а сам он направил на маму перепуганный взгляд.

- Иди к нему, - доброжелательно посоветовала та. – Ну, давай, иди!

Еще раньше пару раз Ник заглядывал в отцовскую комнатку: и с изумлением открывал тогда, что та практически пуста, во всем помещении с побеленными стенами имеется лишь стол, два стула и шахматная доска. В то день кроме настоящей шахматной доски, Ник увидел на столе множество напечатанных шахматных досок; то были вырезанные из "Варшавского Курьера" задачи Жабиньского. Только решение задач пришло позднее; поначалу одиннадцатилетний Николай Равахол должен был узнать основы.

- Пешку вперед, - говорил отец. Ник шепотом повторял его слова. – На одну, на две клетки. О, здесь на две нельзя!... Это называется "взятие на проходе". Эта фигура ходит буквой L. Некоторые называют его конем, но ты говори "скакун", потому что он скачет. Точно так же "гонец"[1], он гоняет туда-сюда. Эта вот фигура, которую называют "королевой". Только никакая это не королева, а ферзь[2], понимаешь? А вот это – тут, словно кто-то махнул волшебной палочкой, в руках отца появилась закрытая шахматная доска, внутри которой шелестели деревянные фигурки – для тебя. Это чтобы ты тренировался по вечерам, когда меня не будет, ну.

Неделей позднее Ник должен был идти с мамой в синагогу. Когда он уже надевал куртку, в коридоре появился отец и заявил, что Ники может, конечно же, идти, но…

- Но тогда с шахматами конец, понял это?

Тем днем он не пошел в синагогу, и как Ники Равахол не пошел в нее уже никогда в жизни; играл в шахматы. Играл он в комнате, стенку которой впоследствии украсила вырезанная из газеты фотография. Отец сказал, что на ней изображен Александр Алехин, величайший в мире шахматист. Ники быстро усвоил знания о движениях и ранге фигур, только все время недостаточно хорошо, чтобы удовлетворить отца.

- Банально. Все можно предвидеть, - язвительно замечал Хаим Равахол. – Ты играешь, словно заводная игрушка. Словно спрятанный под столом турецкий карлик[3]. В твоих ходах нет "бигеля"[4]. А вот этого вот скакуна. Что? Что я его собью? Да, зато это открывает дорогу… и мат! На шахматной доске можно сделать все, пока нет мата. Пока нет мата, возможно все.