«Путешествие слепого змея за правдой»

Ладислав Клима

Путешествие слепого змея за правдой

Ладислав Клима

(при участии Франца Бёлера)

ПУТЕШЕСТВИЕ

СЛЕПОГО ЗМЕЯ ЗА ПРАВДОЙ

перевод с немецкого Анны Глазовой

ББК 84.4 Heм

ISBN 978–5-98144–120–2

Ladislav Klima

Der Gang der blinden Schlange zur Wahrheit

Благодарим профессора Иозефа Зумра за предоставление рукописи, по которой был выполнен перевод этой книги

Nakladatelstvi děkuje za odbornou pomoc panu PhDr. Josefu Zumrovi.

Предисловие: Александр Бобраков-Тимошкин

Редактор: Дмитрий Волчек

Руководство изданием: Дмитрий Боченков

Верстка: Анастасия Моисеева

Обложка: Алексей Кропин

© Анна Глазова, перевод, 2009

© Kolonna Publications, 2009

Александр Бобраков-Тимошкин

Предисловие

Осенью 1917 года, когда на холмах и равнинах мировой битвы решалась судьба Европы, а профессор Масарик призывал чехословацких легионеров на бой против великогерманской теократии, чешский философ Ладислав Клима, несколько лет проведший в нищете, получил работу управляющего пражской фабрикой под гордым названием Tabak-Erzatz‑Manufaktur.

По счастливому стечению обстоятельств, владельцем фабрики по производству курева из листьев клубники и бука был его друг и единомышленник, подданный Германского рейха Франц Бёлер — профессией химик, душой поэт.

Итогом непродолжительного, но плодотворного сотрудничества стали не только полное разорение фабрики (производство «принесло где-то 500 крейцеров, сожравши при этом 20 000» — признается Клима в «Собственном жизнеописании») и батареи опустошенных бутылок спиртного, но и феерический роман «Путешествие слепого Змея за правдой», сочинению которого компаньоны посвящали свободные минуты.

Для Ладислава Климы — мыслителя, отринувшего всю чешскую философскую традицию, — не был помехой культурный «апартеид», отделявший друг от друга пражских чешских и немецкоязычных авторов начала ХХ века. Язык Гёте и Ницше, которым Клима владел блестяще, в разгар мировой войны как нельзя лучше подходил для документации милитаристских идей муравьиного короля и философских измышлений слепого Змея — и Клима создал свою сагу по-немецки. Справедливости ради отметим, что несколько абзацев в тексте (как и неустановленное число идей и сюжетных ходов) принадлежат Бёлеру. Однако нет сомнений, что ведущим духом повествования был Клима: и в немецкоязычном произведении он остается верен главным особенностям своей поэтики, полвека спустя вдохновившей целое поколение чешского литературного андеграунда.

К моменту написания «Змея» основной корпус литературных текстов Климы был уже создан — по большей части в 1906–1909 гг. Сага о трудных поисках слепого Змея, таким образом — в каком-то смысле и «итоговая» книга Климы: в ней, пусть и в гротескно-преображенном виде, слышны отголоски мотивов, занимавших автора прежде. Клима вновь предстает прежде всего как философ и «использует каждый случай продемонстрировать обрывки своих миропредставлений», выводя в «Змее» свои идеи об абсурдной смехотворности видимого мира на новый уровень — используя самоиронию. Будучи органической частью авторской философии, черный юмор превращается из литературного приема в бытийную основу текста: в чешской литературе нет недостатка на мастеров создать смешное из безобразного (вспомним того же Гашека), но по степени умения создать гротеск par excellence Климе, пожалуй, равных нет. А учитывая историю работы над романом, можно предположить, что мало кто из авторов мировой литературы получал от создания текста такое физическое удовольствие, как Клима с Бёлером.

Исследователь творчества Климы Йозеф Зумр говорит о возможности «постмодернистской» интерпретации романа — не только по отношению к его структуре и композиции («этот роман от начала до конца только дразнится»), но и к глубинной идее недостижимости, абсурдности и множественности «правды». Но можно прочесть «Змея» и как блестящую политическую сатиру — и даже как антиутопию. Борьба за власть в «дражайшей, беднейшей, прекрасной, священной» Вшивляндии, приобретшая весьма кровавый характер (трупов в романе поболе, чем в среднестатистическом боевике), завершается тоталитарным манифестом муравьиного короля — и все это столь живо и реалистично, что трудно удержаться от искушения порассуждать об «актуальности» этой муравьино-человеческой комедии. Нехитрый вроде бы прием описания «жизни насекомых» бьет здесь точно в цель: если спроецировать планетарную борьбу «Скотиний» и «Тупляндий» на театры военных действий уже не «муравейства», а человечества, — становится даже жутко.

История публикации «Змея» сложна, как и его путь за правдой, и необычна даже для книг Климы, только явное меньшинство которых было напечатано при жизни автора. Долгое время считалось, что соавторы создали лишь одну главу — первую, которая и была опубликована в чешском переводе в 1948 году, и заново — в культовом климовском сборнике времен чешской «оттепели» «Секунды вечности» (1967). Перевод делался с машинописной копии, найденной в архиве Климы. Однако в 1990‑е, при работе над изданием полного собрания сочинений писателя, чудом была обнаружена рукопись — на листах бумаги с фирменным штампом фабрики — состоящая из 5 глав и написанного Климой фрагмента вероятного продолжения романа. Первый полный чешский перевод увидел свет только в 2002 году — и теперь за ним следует перевод русский.

Александр Бобраков-Тимошкин

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В пустынном небе сияет, словно свинцовая монета, разъярённое солнце и освещает прерию у реки Замбези. Прерию пересекает узкая тропка, по которой марширует вооружённая до зубов армия чёрных муравьёв.

Вдруг первые ряды сбиваются, раздаётся испуганный крик, и вот уже вся армия отступает в полном смятении.

— Стоять, стоять! — ревёт фельдмаршал, боязливо пятясь. — Где ваш героизм, жалкие букашки?!

Но всё без толку.

— Что происходит? — бормочет он, увлекаемый потоком отступающих солдат.

— Ваше превосходительство, огромный Змей лежит поперёк дороги и загораживает проход!

Фельдмаршал с лицом белее сахарной пудры отдаёт приказ как можно скорее и тише отступить на несколько километров.

Приказ исполняют, Змей же тем временем лежит смирно. На общем военном совете решают послать к нему парламентёра. Парламентёр на подгибающихся от страха ногах возвращается к Змею. Тот лежит всё так же неподвижно и на том же месте, перегородив дорогу телом высотой с башню. Несчастный пустился бы в бегство, не будь ему утешением мысль, что Змей, должно быть, сдох.

— Ваша честь, — зовёт он тихонько, — позволите ли вашему слуге с нижайшим поклоном задать вам вопрос?

— Что вам угодно, мой господин? — устало отвечает Змей. Его вежливость и усталость придают парламентёру дерзости.

— Убирайся с дороги, каналья, и смотри у меня, поживее! — кричит он во всю глотку.

— Как же я буду смотреть, я же слепой! — стонет Змей.

— Люди ходят не глазами, а ногами, глупое животное! Последний раз повторяю: прочь с дороги!

— Как же я двинусь с места, если голод и жажда истощили меня и лишили сил?

— А мне какое дело? Грязная свинья! Кто ты вообще такой, признавайся, и не вздумай врать, а то военный трибунал быстро вынесет тебе приговор!

— Кто я? О, я был бы благодарен, если бы не я, а вы сами мне это рассказали. Кажется, сам Бог не знает ответа на этот вопрос. Одно знаю точно: я живу, чтобы найти свинцовый медяк благодатного индейца Рацапи. Я долго искал эту монету, пока Мерлин не сказал мне, что я обрету её только тогда, когда в моей собственности окажется бивагинальный слизистый мешок. Тогда я стал искать слизистый мешок, искал долго, но безнадёжно — пока одна учёная крыса не объяснила мне, что для этого мне сначала надо повстречаться с синим псом, прозреть его кишки насквозь и раскрыть секрет. Но как же, даже если я его увижу, узнать, что он синий, ведь я слеп! Мне пообещали, что свет вернётся в мои глаза, когда я обрету искомое, но как — ведь я не вижу? О, проклятый замкнутый круг! O я, трижды несчастный! Порой я сомневаюсь даже в собственном здравом рассудке!

Крупные слёзы покатились из его несчастных глаз, и в отчаянии он скрутился змеёй.

— У твоей истории на лбу написано, что это наглая ложь! — прокричал ничуть не тронутый муравьишка. — Убирайся с дороги, а не то тебя пронзят тысячи наших мечей и ты падёшь на землю замертво!

— Нет, не так! — раздался тонкий и дрожащий, но очевидно привыкший приказывать голос. Это был голос Его Величества муравьиного короля; в начале нашего рассказа его, вусмерть пьяного, несли на щитах солдаты в арьергарде, но в общем страхе и смущении дымка опьянения рассеялась, и он осмелился пойти в сопровождении нескольких солдат вслед за парламентёром, чтобы осмотреть Змея. — Нет, не так. Я приказываю, чтобы этому заслуженному Змею сейчас же принесли еду и питьё, если только он согласится со всеми подробностями рассказать мне, королю всех королей, историю свинцового медяка, бивагинального слизистого мешка и синего пса!

Под чёрными рёбрами короля билось гуманное сердечко. Иногда он делал добрые дела — хоть и только когда имел от них выгоду; он был милостив, памятуя, что милосердие — опора трона. К тому же, лежать в густой тени травинки и слушать сказку слепого Змея казалось ему куда привлекательней, чем маршировать под раскалённым солнцем. Он не чуждался муз и насаждал искусства в своём государстве — хоть и только в том случае, если они воспевали его персону. Однако, несмотря на эти черты характера, он не вёл бы войн, не будь он жаден до наживы, славы и разорения.