«Место для нас»

«Дейзи? О, у нее все прекрасно. Она редко нам пишет и звонит – очень занята, да и оттуда, где она живет, не так просто позвонить, там со связью проблема. Но иногда она присылает сообщения. Мы очень ею гордимся». Да, в этом было некоторое лукавство, однако Марта знала: Дейзи выросла хорошим человеком. А вот Флоренс… Флоренс часто казалась Марте жирафом, выросшим в семействе угрей. Марта любила ее, очень гордилась ею, восхищалась ее интеллектом, страстностью и тем, что дочь, невзирая ни на что, стала такой особенной. И все же порой Марте хотелось, чтобы она была не такой уж… Флоренс.

Билл, Дейзи, Флоренс. Марта убеждала себя, что любит своих детей одинаково, но в тайном уголке своей души она хранила нечто наподобие считалочки: Билл был ее первенцем, Дейзи – первой дочкой, а Флоренс была дочкой Дэвида. Марта напевала слова считалочки, когда пропалывала грядки в саду, или шла в деревню, или чистила зубы. Слова застряли в голове, как навязчивая песенка, и ее запись звучала порой даже по ночам.

Марта стала ловить себя на том, что боится – вдруг кто-то сможет заглянуть в ее сердце и увидит, что она натворила. Однако время секретов закончилось. Наступало другое время. Скоро, очень скоро все тайны будут раскрыты.

Но захочет ли кто-нибудь вернуться после того, как будет сказана правда? В Винтерфолде все торжества проходили по заведенному порядку, никаких отклонений, даже по мелочам. Вечеринка с выпивкой на Рождество была самым грандиозным событием на многие мили вокруг: глинтвейн варили на чугунной плите «Aga» и подавали в здоровенном, высотой в два фута глиняном горшке. Знаменитые имбирные пряники Марты в форме звезд развешивались на ленточках по веткам рождественской елки, которую ставили в гостиной у застекленных дверей. Так происходило много лет подряд, так и будет продолжаться. А угощение в Валентинов день, когда дети подавали гостям сэндвичи в форме сердечек, а гости пили слишком много тернового джина, и на обратной дороге глубокой ночью до деревни совершалось немало любовных ошибок (подросток Билл, как-то раз сошедший с автобуса поздно вечером, возвращаясь с другой вечеринки, клялся, что видел, как миссис Тэлбот, работавшая на почте, целовалась с миссис Экройд, хозяйкой «Зеленого человечка», по другую сторону павильона автобусной остановки)! Каждый год в ночь Гая Фокса[1] устраивали фейерверки, а на Пасху – невероятно популярные поиски яиц. Ну и конечно, обязательная летняя вечеринка в августе. Люди продумывали, когда уйти в отпуск, чтобы эту вечеринку не пропустить. На лужайке ставили тент, а вдоль всей подъездной дорожки развешивали бумажные фонарики.

Ничего не менялось – даже после той кошмарной летней вечеринки… когда же это было… в тысяча девятьсот семьдесят восьмом или в семьдесят девятом? В общем, тот праздник стал местной легендой. Никто не знал почему и не смог бы объяснить, как это получалось, что в гостях у Марты и Дэвида все было так особенно. Красивый дом, вкусная еда, всегда – теплая компания, всегда – весело. Марта стремилась только к одному – чтобы каждому было хорошо. Кем бы ты ни был – телевизионной актрисой из особняка на холме или почтальоном, который летом каждый день останавливался поболтать с мистером Винтером про крикет. И чтобы никогда не было «толпы». Они с Дэвидом хотели создать дом как место, не похожее на их прошлое. Чтобы у детей было такое детство, которое навсегда останется с ними. Чтобы дружно трудиться. Чтобы быть счастливыми.

В саду в траве прыгал черный дрозд и тыкал ядовито-желтым клювом в землю цвета какао. Дрозд глянул яркими, словно стеклянными, глазками на Марту, сидевшую у окна с заготовленными для письма ручками, затем вспорхнул и полетел к живой изгороди, а Марта сделала еще глоток чая и буквально секунду помедлила, наслаждаясь последними мгновениями покоя. Потому что знала: как только она начнет писать, заработает часовой механизм бомбы. Она отправит приглашения, и все соберутся на праздник, и она, Марта, наконец сможет рассказать, что она наделала. И после этого уже ничего никогда не будет как раньше.

Единственная слеза упала на обшарпанный кухонный стол. Марта выпрямилась. «Возьми себя в руки, старушка. Пора».

Кончик ручки осторожно заскользил по бумаге. Линии начали пересекаться и извиваться и в конце концов образовали… дом – длинный приземистый дом. Крыша, деревянные контрфорсы, старинная парадная дверь. А под рисунком Марта написала красивым курсивом:

Дэвид и Марта Винтер приглашают вас на праздник в честь 80-летия Марты.

Будет сделано важное объявление.

Очень просим вас приехать.

Фуршет для друзей – в пятницу, 23 ноября 2012, в 19.00. Семейный обед в 13.00, в субботу, 24 ноября. Винтерфолд, Винтер-Стоук, Сомерсет. R.S.V.P.[2]

Это было ошибкой. Ему не стоило возвращаться.

Дэвид Винтер сидел в одиночестве в уголке паба и всеми силами старался не подавать вида, насколько ему здесь не по себе. Вернуться туда, где ты жил раньше, – это одно, но устроить здесь встречу… Зря он это предложил. С другой стороны, он просто не знал, куда еще пойти. На месте «Lyons Corner House»[3] теперь разместился банк, другие старые заведения в окрестностях либо исчезли, либо настолько обуржуазились, что и на пабы-то перестали походить.

Дэвид размял ноющие пальцы и вновь посмотрел на часы, часто моргая. Бывали дни, когда он чувствовал себя лучше. А случались такие дни, когда черная туча норовила поглотить его целиком. Она казалась мягкой, как подушка, и манила уплыть вместе с ней. Он ужасно устал. Все время чувствовал себя усталым. Был готов лечь и умереть. Но не мог. Пока не мог.

Семьдесят лет назад, когда он был мальчишкой, самым крутым пабом в округе было заведение под названием «Spanish Prisoners»[4]. Ходили слухи, будто некогда тут выпивал Потрошитель, а за барной стойкой вроде бы закопана убитая барменша. Избитые фразы здесь не были смешными, они были правдивыми. В «Spanish Prisoners» можно было встретить Биллов Сайксов всех мастей, да и Нэнси[5] тут попадались – женщины наподобие матери Дэвида. Не существовало ничего такого, чего Дэвид не знал бы об этих темных уголках, запуганных женщинах, о страхе, который настолько въедался в тебя – до самых костей, что дай бог избавиться от него к концу жизни, освободиться от тени этого ужаса.

Паб «Spanish Prisoners» пропах табаком, мочой и потом, плесенью, помоями и крепким портером. Туда приходили мужики, помнившие, как по Ислингтон-Хай-стрит гнали овец на Смитфилдский рынок. Еще они помнили, как умерла старая королева, сыновья которой погибли на англо-бурской войне. Дейви Дулан собирал мелочь, которую кидали матери, когда она играла на пианино, а потом ждал, чтобы помочь ей довести до дома мужа. Если тот решал идти домой… Снаружи паб выглядел обыкновенным георгианским домом: лондонский кирпич, большие окна. Поразительно – как только он мог внутри быть таким мрачным логовом. Чтобы туда войти, надо было либо ничего не бояться, либо помирать от жажды.

Теперь, в две тысячи двенадцатом, паб стал неузнаваем. Сверкающий храм кофе и микропивоварни. Дэвид жалел, что у него болят руки, не то он обязательно вытащил бы блокнот и принялся делать наброски. Сияло полированное дерево, сверкало стекло. Меню пива было длиннее руки Дэвида от локтя до кончиков пальцев. Он не мог решить, с чего начать, и в итоге остановился на апельсиновом соке. Бармен был с бородкой и в черепаховых очках. Когда он, закончив смену, проходил к выходу, Дэвид заметил опытным глазом мультипликатора, что бармен в шортах, носках, мокасинах и с холщовой сумкой с принтом. А раньше он принес Дэвиду маленький стакан свежевыжатого сока из валенсийских апельсинов и вежливо произнес:

– Четыре фунта, пожалуйста.

Четыре фунта за стакан апельсинового сока? Дэвид подумал о том, как рассмеялась бы Марта, если бы увидела, что он – впервые в жизни! – возмутился ценой. Но Марты рядом не было, и Дэвид не мог об этом ей рассказать. Ему приходилось врать насчет этой поездки в Лондон. А врать жене было противно.

Строго говоря, ложью было не все: действительно предстояла выставка его ранних ист-эндских работ. Когда ему позвонили, он ведь согласился, правда? Через две недели после звонка из галереи с идеей выставки Дэвид наконец вытащил рисунки, десятки лет пролежавшие внутри папок. Эти папки хранились в шкафу, который стоял в кабинете Дэвида. Он дождался момента, когда Марта вышла из дома, и, стиснув зубы, вытащил папки из шкафа. Поначалу все было не так плохо, а потом вдруг стало невыносимо – невыносимо снова смотреть на эти работы, снова взваливать на себя тяжесть этой ноши. Дэвид опустил голову, прижался лбом к столу и заплакал как ребенок. И никак не мог успокоиться, даже пришлось сказать Марте, что у него опять разболелась голова и что ему надо лечь. Вот тогда он и осознал, что это значит. Это значит, что он должен позвонить ей и умолять о встрече.

Кто-то прикоснулся к его плечу, и Дэвид вздрогнул от неожиданности.

– Не надо, не вставай.

– Да что ты… – Он с трудом поднялся, часто дыша. Каждый вдох давался с трудом. – Конечно, я встану. Кэсси, дорогая.

Он положил руку на ее плечо.

Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза – после сорока четырех лет разлуки.

Она была одного роста с ним – для женщины многовато, но ему это всегда в ней нравилось. Глаза холодные, ясные, серые; казалось, они видят тебя насквозь и смеются над тобой. Гладкие пепельно-русые волосы собраны в аккуратный пучок. Обручального кольца на руке не было. Она выглядела… стильно.

– Ты все такая же высокая, – сказал Дэвид. – Высокая, стройная и красивая. Я бы тебя сразу узнал.

Она, не сводя глаз с Дэвида, стала вертеть в руках пояс своего пальто.