«Пейзаж с ароматом ментола»

Владимир ОРЛОВ

ПЕЙЗАЖ С АРОМАТОМ МЕНТОЛА

Рукопись из зеленого конверта

Сейчас, конечно, можно утверждать что угодно: сопос­тавлять дату на почтовом штемпеле с загадочной смертью од­ного литератора, найденного в те же дни повешенным в соб­ственной квартире; спорить, женской или мужской руке принадлежит крупный округлый почерк, не оставивший на присланном мне пухлом зеленом конверте обратного адреса; подтрунивать над моей знакомой, которая до сих пор убеж­дена, что тот конверт действительно сохранил аромат хоро­ших ментоловых сигарет, хотя косвенные детали позволяют датировать рукопись концом 80-х или самым началом 90-х гадов... Что касается известного психиатра, которому я пред­ложил выступить в качестве эксперта, то он, возвращая эти четыре десятка мелко исписанных страниц, ограничился ту­манной фразой о сумме случайных величин, где допускает­ся абсолютно все. Возможно, именно упомянутое обстоятель­ство и склонило меня к публикации рукописи без всяких купюр и комментариев.

В последние дни я часто возвращаюсь к моменту своего появления здесь, в старой однокомнатной квартире, которая... Мне хотелось написать что-либо вроде "которая сыграла в моей жизни такую роль", однако роль эта продолжается... Впрочем, несмотря на то, что у меня есть основания назвать хозяина квартиры актером, сама затасканная метафора теат­ра выглядит тут неуместной. Но теперь, когда события того дня, а вернее, того разговора, отреставрированы до полуто­нов и записаны в памяти словно на видеопленку, которую можно останавливать, откручивать назад либо запускать на замедленной скорости, я могу сказать, что актер он был ни­кудышный. Чего стоили, например, его вздрагивания, ког­да на кухне включался холодильник... Или мизансцена с тре­тьей парой ключей... Хотя это еще как посмотреть...

Он стоял вон там, возле моего единственного окна. Не­ужели он старался заслонить от меня следы, оставленные на подоконнике крюками веревочной лестницы? А может, на­деялся спрятать их от самого себя, как, кстати, и оставлен­ный мне в наследство проигрыватель? Вообще сейчас мне кажется, что — осмысленно или интуитивно — он двигался по квартире точно выверенным маршрутом, позволявшим не сорваться и довести разговор до конца, чтобы никогда боль­ше со мной не видеться.

Он был примерно моего возраста, с нервным лицом и ран­ней сединой. Я почему-то подумал, что такие люди предрас­положены к инфарктам. Добавить к этому невыразительно­му портрету мне, пожалуй, нечего. Разве что его худобу, которую я, помнится, доброжелательно назвал про себя бла­городной.

Встретившись с ним на улице, я прошел бы мимо — не узнав либо не пожелав узнать его.

Квартира, которую я решил снять, была в том районе, где с современной застройкой соседствовали зеленые острова старого патриархального города. Неровная булыжная мосто­вая со стадом коз и нынче воспринимается там естественнее, чем асфальт с троллейбусом. Видимо, городская география и явилась главным аргументом, ибо в те дни я жил твердым намерением отстаивать свое одиночество и прежде всего ис­кал покоя.

— Там, за парком, — хозяин квартиры показал в вечернее окно, — граница города.

— Меня это не пугает. Как писал Вольтер, литератор дол­жен жить вблизи границы, чтоб удобнее было спасаться.

— Вы литератор? — не поддержал моего тона, но явно заинтересовался он.

Выругав себя за легкомысленно рассекреченное инкогни­то, я неуверенно кивнул. Упоминание о роде моих занятий, безусловно, было лишним.

— В таком случае...— с неопределенной улыбкой загово­рил он и не закончил.

Его манера разговора начинала раздражать. Деньги уже лежали у него в кармане, а брелок с ключами — в моем. Я получил разрешение без ограничений пользоваться книгами и постарался запомнить несколько неизбежных мелких со­ветов насчет замков, оконных защелок и талонов на элект­ричество. Все инструкции были даны скороговоркой, а уп­лаченные мною деньги остались непересчитанными. Еще минуту назад он выглядел как человек, желавший поскорее покончить с не слишком приятным делом. Но теперь зазву­чала новая, непонятная мне нота.

— Осенью парк просто восхитителен. Особенно клены...

Живя здесь, он должен был знать, что это вовсе не парк, а — старое лютеранское кладбище, по которому лет двадцать назад проехались бульдозеры. Я не посчитал нужным делить­ся своими знаниями и окончательно убедился, что разговор затянется.

— Вы собираетесь жить один? — поинтересовался он и попросил позволения закурить.

Просьба подчеркивала мой новый статус и поэтому по­нравилась, вопрос — нет.

Он снял с книжной полки массивную металлическую пепельницу — мрачноватую голову черта с отколотым рогом и глубокими пустыми глазницами.

— Это для вас существенно? — вернулся я к вопросу, с кем собираюсь жить.

— По крайней мере, не в такой степени, как для вас,— ответил он и, мгновенно осознав свою совершенно не соот­ветствующую ситуации резкость, извинился.

Именно тут включился холодильник.

Мой собеседник вздрогнул и, побледнев, упустил сигаре­ту. Этого хватило, чтобы все мое раздражение пропало, и я, как со мною порой случается при встрече с человеческой слабостью, ощутил такой прилив жалости, что не придумал ничего лучшего, как сообщить о своем разводе и стремле­нии обрести спокойствие.

— Что вы сказали? Не хочется проживать чужую жизнь? — со странной интонацией повторил он и стряхнул пепел в одну из глазниц однорогого черта. Его тонкие пальцы еще дрожали. — Ну, тогда у вас...

Следуя своей привычке, он оборвал фразу и вынул вто­рой комплект ключей.

— Знаете, я оставлю вам и эти. Может быть, у вас все-таки кто-то появится.

После моих слов о поисках одиночества это предположе­ние выглядело не вполне логично, однако куда больше про­тиворечил логике его следующий поступок. В нервных паль­цах появился уже третий брелок с ключами. Хозяин подержалих на ладони и протянул мне.

— Пускай все ключи будут у вас. Надоедать вам визита­ми я не намерен. Если понадобится, позвоните. Теперь только март, значит, осталось... Не думаю, что вы заметите нечто такое...

Я сочувственно выслушал его невразумительное бормота­ние и не придал последним словам особого значения. Что я должен был заметить? Что у него проблемы с психикой?

Опуская два дополнительных комплекта ключей в кар­ман, я не сомневался, что визави чувствует от этого облег­чение. Разгадка могла быть достаточно простой: тяжелые воспоминания, связанная с квартирой личная драма... Не оттуда ли, подумалось мне, и ранняя седина.

Какими же наивно-тривиальными выглядят мои объяс­нения сегодня...

— Ну вот, кажется, и все формальности. — Погасив в глаз­нице черта окурок, он поднялся с дивана, однако неуверен­ный тон свидетельствовал, что запас странных вопросов и предложений не исчерпан.

В подобных ситуациях предчувствие редко подводит меня. Он прошелся вдоль стены с книжными полками, провел рукой по покрытым пылью корешкам и, сделав вид, будто только что вспомнил нечто важное, вновь заговорил:

— Скажите, у вас есть проигрыватель?

— Нет, я предпочитаю магнитофон.

— Проигрыватель тоже неплохая вещь.— В его голосе присутствовал оттенок просьбы.

— Конечно,— сухо согласился я. Ко мне возвращалось раздражение.

— Я хочу оставить вам проигрыватель. Считайте это по­дарком.

Я сдержанно поблагодарил и обвел комнату взглядом, однако неожиданного презента нигде не заметил.

Ничего не уточняя, я выразительно посмотрел на часы, затем на два чемодана со скарбом хозяина и предложил под­нести их к троллейбусной остановке. Он отказался. Выло­женные за год вперед деньги давали мне право вновь под­черкнуто глянуть на часы.

Он взвесил в руках чемоданы и вместо того, чтобы дви­нуться к двери, поставил их обратно.

— Скажите... вы любите... Шопена?

Трудно было поверить, но в его словах мне послышался откровенный страх.

— Вы композитор? — холодно уточнил я. Все эти необя­зательные вопросы с томительными паузами и загадочной эмоциональной подоплекой стремительно повышали градус моего раздражения.

— Композитор?.. Не совсем. Я просто хотел...

— У Шопена мне нравятся прелюдии, только очень про­шу ничего больше мне не дарить.

Откуда я мог знать, что в те минуты было сказано самое важное за весь вечер?

Перед дверью хозяин еще раз опустил чемоданы на пол.

— Он там, в шкафу.

— Кто? — Во мне поднимался колючий клубок ярости.

— Проигрыватель,— извинительно, даже заискивающе объяснил он.— В стенном шкафу возле кровати.

Я почувствовал то же, что и в случае с ключами: черт знает почему он хотел оставить проигрыватель в старой квартире.

Закрыв, наконец, за ним дверь, я уселся за стол, выло­жил перед собой все три комплекта ключей и с затаенной радостью подумал, что целый год буду избавлен от визитов человека, имеющего склонность беспричинно дарить проиг­рыватели и спрашивать, любите ли вы Шопена.

Назавтра я привез на такси сумки с вещами, а вечером откупорил бутылку сухого хереса и предался безоблачным мечтам о том, как за год перечитаю тут штабель чужих книг и напишу одну свою. Я предвидел, что это будет сборник рассказов свободного сорокалетнего мужчины, который сво­евременно свел счеты с прошлым. Помня предупреждение Борхеса о непредсказуемости этого возраста для мужчины вообще и для литератора — в особенности, загадывать даль­ше не хотелось.