«День милосердия»

День милосердия

Еще парнишкой не раз слышал Петр Скробов от матери-горемыки и от брата ее, сапожника, дяди Гоши, что нужно для ладной жизни. Как земля раньше на трех китах стояла, так и счастье-благополучие на трех опорах держится: первая опора — ходовая специальность, вторая — дом, свой, с огородом, с погребом, с конурой для цепной собаки, и третья опора — жена. Три опоры поставить, и все само собой сложится: детишки пойдут, продолжение рода — смысл маеты. Вот и вся премудрость.

Пока мать здорова была, на ее заработки жили: на копейки в поте лица за мытье и стирку по соседям. Семилетку кончил, в ФЗУ пошел, на слесаря выучился. Хотел на слюдфабрику податься — дядя Гоша остановил: «Вперед не смотрите, оттого и мыкаетесь. Слесарь-пекарь, волчий хвост, до седьмого разряда полжизни прокарабкаешься, а как место потеряешь, начинай сызнова? Дурьян-башка! Не ходовая специальность слесарь. Пойдешь на курсы шоферов, после махнешь на Север. По вербовке получишь — первый вклад на дом».

Жили в бараке, в большой холодной комнате, почти пустой из-за скудности, вроде бы как и нежилой по виду. По праздникам мать пускала соседских девах танцевать под патефон. Комнату эту дали бате от банно-прачечной лишь на время строительства дымоходной трубы, да так случилось, что по осени поскользнулся батя на утренней наледи, сорвался с трубы и упал на груду кирпичей. Так и осели в бараке после батиной смерти. Вещи, какие нажили при бате, распродали постепенно, — остались при голых стенах. Сначала боязно было, как бы не выселили, потом прижились, осмелели и, как прочие барачники, перестали платить за жилплощадь, чтобы заманить комиссию. Так и жили — с мечтой о собственном доме.

«Что ж ты, еж ты, думаешь, шофер наскребет на дом при честной жизни? — поучал дядя Гоша, когда Петр получил права. — Ты, паря, имей в виду: из баранки много не выкрутишь. Тут так: шибко честным будешь — впустую прокрутишь, «левака» перегнешь — застукают, себе дороже станет. Так что, Петруха, один тебе путь — на Север. Там оклады, надбавки, год за два. Я б и сам двинул, да куда с деревяшкой? Опять же сапожник не ходовая нонче специальность…» Мать смотрела ему в рот и кивала, соглашаясь заранее, ведь дядя Гоша был старшим братом, единственной родней на всем белом свете.

Пять лет пробыл Петр Скробов на Севере, лес возил, деньги копил, вернулся домой к последнему материнскому часу: ссохлась, как мумия, не пьет, не ест — рак. А вскоре и померла, не приходя в себя. Похоронили как положено, помянули тихо, платьишки соседской старушке подарили. Петр на автобазу устроился, дали ему старенький «зисок», продукты по столовкам возить, а жил все в том же бараке.

Подумали-подумали с дядей Гошей, как быть дальше с северными деньгами; решили не строить дом, а покупать — кому охота надрываться, коли денежки имеются? Да и со стройматериалами морока, того и гляди, за решетку угодишь. Подыскали, сторговались, добрый дом взяли: бревенчатый с застекленной верандой, с погребом, с конурой и даже с гаражом для мотоцикла. Ну и огород, небольшой, правда, пять-шесть соток, но все-таки.

Выпили по случаю второй опоры, дядя Гоша и говорит: «Теперь, племяш, самое время бабу заводить. Точно! Бабу надо брать, когда на собственных прочно стоишь, чтоб всегда помнила, что на твое добро пришла. Выбирать будешь, смотри, чтоб губаста была — добра и сладка, значит. Чтоб хохотуньей была — не от большого ума, зато здорова и без выкомуривания. Крупную не бери, потому как сам хиляк, в кавалеры не вышел. Баба не должна быть шире мужика в плечах; в бедрах — да. Красиву не бери — те не в дом, из дому метят. Бери простушку».

Ольга так совпала с проектом дяди Гоши, что Петр только поражался. Губастая, курносая, краснощекая, правда, глаза маленькие и как бы в одну сторону глядят, зато хохочет славно: смеха не слышно, а груди трясутся, и заводится с полуслова. Посудницей да на картошке в столовой работала, оттого и руки вечно красные, от воды. Ничего девка — крепка, приземиста, упруга, как камера накаченная. Высмотрел ее, прижал в закуточке, пощекотал малость, пока грузчики машину разгружали, а потом, каждый раз, как приезжал, все тверже убеждение складывалось: она! В конце концов, привез как-то дядю Гошу, посмотрел он, бровями подвигал: «И-эх! — и по шее треснул: — Она!»

В ухажерах ходил недолго и волновался не очень, на Севере не монашком жил, научили, по какому месту погладить, какое слово шепнуть и все такое прочее… На свадьбу выкинул пятьсот рублей, не считая на подарки невесте (кольцо да туфли с платьем). Да дом пришлось пообставить для молодой жизни: телевизор купил «Рекорд» в комиссионке, стирмашину у завгара, хоть старенькую, зато с новым мотором, и фикус в кадке по соседству. Последние денежки северные ухнул — была не была, такой шаг! Родня из-под Красноярска съехалась, два отреза преподнесли, драповый да шевиотовый, самовар электрический и пуху на три подушки. Отгуляли, отплясали — жить начали.

И добра и сладка была Ольга — «И-эх! Кто ж племяшу родному худа пожелает!..» Мечтал Петр до женитьбы о белых пшеничных блинах со сметаной — не столовских, склизких и стылых, а о домашних, с пылу с жару, чтоб наесться досыта, до отвала. Сбывалась теперь его мечта каждый день. А раз в неделю, по выходным, как за правило взяла, стряпала Ольга пельмени — после баньки да в охотку — «и-эх!» — не жизнь, а сплошной мед. Раздобрели, раздались оба за год. У Петра щеки шире лба стали, пуговицы на рубашках и штанах пришлось перешивать; Ольга, так та совсем как кадушка, по последнему месяцу пошла, что поставь, что положь. А вскоре и вторая сокровенная мечта сбылась: Васька родился, в честь деда, отца Петрова, назвали. Петр грудь выпятил: «Сына сделал!» — в гараже три литра выпоил товарищам по баранке — опоры стоят, жизнь началась со смыслом, полный ажур! Дядя Гоша притарахтел на своей «инвалидке», расплакался: «Внук ить мне, теперь помирать можно». Сам-то он был бездетный, когда-то давным-давно была у него жена. Петр помнил ее смутно, еле-еле, как вообще военное время, — отпустил ее дядя Гоша на все четыре стороны, хоть и любил здорово. Ногу ему оторвало на войне: наступил на мину (трое до него прошли — ничего, а под ним гакнуло) — нога бы полбеды, да кое-что еще повредилось, как сам выжил — загадка природы.

Из двух огромных комнат в доме занята была одна, другая пустовала. Дядя Гоша на все уговоры жить вместе отказался наотрез: не из корысти, дескать, а вот только ради малютки старался, лишь бы изредка прийти да поиграть с внучком, а больше ничего не надо. «Но вы — дурье, — сказал он. — У бедного копейка — рубль, а у богатого рубль — копейка. Вы ж налог платите, страховку опять же. На дрова, на уголь расходы. А комната пустует. Поставьте пять коечек и — бумажку на столбик: сдаем холостым-молодым. Вот и припек будет».

Подумали-порядили, конец августа, студенты съезжаются — время подходящее. Почему бы и в самом деле не попробовать?

Коек решили не покупать, бумажку вывесили — на одиночку, для начала.

Вскоре пришли двое: полная красивая дама и с ней дочка, тоже смуглая, стройненькая, в сером берете, в синей бархатной курточке — глаза черные, горячие, бойкие. «Финтифлюшка и с боку бантик», — выражалась про таких Ольга. Походили по дому, во двор вышли — и тут все ладно: трава чистая, к сараю и к уборной дорожки аккуратные, из гравия, забор высокий, клумба с цветами — георгины, астры, гладиолусы, скамеечка под черемухой, сирени большой куст.

«Кирочка поступила в художественное училище. У Кирочки талант, будет художником. В общежитии боязно оставлять, да и рисовать негде, а у вас тут неплохо. Комната светлая, высокая — тепло зимой? — великолепно. Правда, Кирочка?» — «Наконец-то мне повезло: маме понравилось!» — сказала дочка и улыбнулась Петру — светло, просто, душевно. И он, и Ольга тоже заулыбались и согласно кивнули друг другу: сдаем! Неловкость произошла, когда об оплате заговорили: сдатчики неопытные, застеснялись, пожимают плечами, друг на друга показывают. Хорошо, Кирочкина мама человек бывалый: махнула рукой, расщелкнула сумочку: нате! Сто рублей за три месяца вперед — хватит? Так и сговорились: мать будет приезжать (из соседнего города) и сама рассчитываться за жилье.

В тот же день въехали. Вещи на такси привезли: чемодан кожаный с ремнями, мольберт, ящик с красками, два подрамника, сумку с продуктами да тюк с постелью. Разложили все, дочь пол вымыла, мать в магазин сходила, раскладушку принесла и белья постельного про запас. Потом на новом белье вышивали голубой шелковой ниткой «КСЮ», что значит Кира Сергеевна Юргина — чтобы в прачечную сдавать, а не самим время тратить.

Весело стало в доме, оживленно, все ходят туда-сюда, Кира песенки напевает. Вера Алексеевна, так мать звали, поучает ее всяким житейским премудростям, а голос звонкий, говорит быстро, с выражением. Петру тоже дело нашлось: из сарая столик принес, покрасил, персонально для Кирочки место на кухне выделил. Потом гвозди забивал, шторки вешал на окна и двери. В сенцах полочку к умывальнику добавил, для Кирочкиных принадлежностей. А Кира все вокруг клумб ходит: «Ах, ах! Какая прелесть! Петр, извините, как вас по батюшке, вы сами цветы садили?» — «А кто ж? Сами». — «У вас несомненно есть чувство прекрасного». Петр выбрал жгуче-вишневый георгин, сорвал: «Вам». — «Ой, зачем же. Пусть бы рос». — «Да ну, держите». — «Спасибо, только, правда, напрасно. Я не люблю, когда разрушают. Все должно развиваться естественно, в этом суть гармонии». Петр пожал плечами: «Зачем тогда разводить?» — «Зачем? Смотреть, любоваться, как они растут, живут, дышат». — «Цветы-то?» — «Цветы». Петр хмыкнул: «Вот еще!» — и ушел в дом.