«Летние истории»

Стрелки собрались вместе, указывая в потолок, знаменуя завершение виз, истекающих в полночь. Ждать больше было нечего. Она знала, что будет теперь, знала наверняка. Когда ее бросил первый мужчина, она провела год в вялом кошмаре, каждая секунда которого была наполнена бессмысленностью ожидания чуда, бессмысленностью понимаемой даже тогда, кошмаром, где вздрагиваешь от каждого звонка, от схожих очертаний фигуры, от зеленого с синим нейлона куртки, от неровно стриженых затылков. Помнила она и унижение звонить, чтобы только услышать раздраженный ёголос, помнила, и как ее бросил второй мужчина, и как новый приступ растянулся уже на полтора года, не найдя того, третьего, что мог бы его прервать.

Поэтому, бросив недокуренную сигарету в пепельницу-туфельку, она поднялась с постели — из-под полосатой футболки виднелись чуть грязноватые трусики, а желтенький носочек сполз немного с левой ноги — взяла из кресла небрежно брошенные джинсы с вывернутой наизнанку левой штаниной и длинным движением выдернула отличный и прочный коричневой кожи ремень, окованный местами железом.

Глава III

телефонная

I

Вульф, расправляя затекшее тело, откинулся назад, свел вместе ладони и довольно хрустнул пальцами, после чего щелкнул тумблером и принтер, громко и ворчливо фыркнув, потянул в себя первую страницу.

Заглянув на кухню, он понял, что неизбежное неминуемо, и поволок огромный черно-полиэтиленовый пакет в уличную мусорку.

Тупо глядя перед собой, Вульф возвращался к своему подъезду, тронутые осенью деревья опустили к нему ветви, куда-то полетела, бестолково помахивая крыльями, стая скучной раскраски птиц, а он ничего не замечая, понемногу выбирался из удушливой атмосферы суицида в нищей квартирке.

— Привет, — негромко раздалось рядом с ним.

— Привет, — механически ответил он, неохотно поднимая глаза.

В первую секунду Вульф не узнал ее, и только после, когда их разделила дюжина шагов, вспомнил:

Женя был мальчиком домашним, делившим свой досуг между рисованием и заглатыванием фантастического числа книг, — она тоже ходила в музыкальную школу и, кажется, на гимнастику. Словом, они нечасто выбирались на улицу поиграть — ее не очень пускали, Вульф сам не очень хотел.

Но однажды, в роскошный майский день, — Жене было лет тринадцать, а ей едва ли больше десяти, — они вдруг оказались во дворе вдвоем и играли во что-то у стены котельной. Вульф даже смутно припомнил правила игры кажется, надо было стукнуть мячиком об стену, а, когда он отлетит, подпрыгнуть над ним. Немыслимо, чтобы они, живя в соседних парадных, ни разу не встретились за дюжину лет, но он был в этом почти убежден. Зато тот день Женя помнил во всех подробностях:

шахматный порядок кружев облаков, юную листву, пронзительно чистый после дождя воздух, в котором так далеко несся любой городской звук:

А сейчас соседка, тщательно накрашенная и причесанная, сияла такой свежестью и юностью, что Вульф в полной мере ощутил свою двухнедельную небритость, вдрызг стоптанные кроссовки, дыру на колене истрепанных джинс и застиранную с разводами футболку.

Она скользнула уже на переднее сидение старенького "форда", и юноша, наигранно небрежно бросив слова приветствия, воткнул первую.

Вульф вспомнил, что сегодня суббота, и представил вечеринку или, вернее всего, день рождения, музыку, смех, вино: представил, как она, раскрасневшись, выскочит на балкон и будет всей грудью вбирать свежесть ночной прохлады:

Войдя в квартиру, Женя постарался припомнить, когда ел в последний раз, но не сумел. Задумчиво посвистывая, Вульф минут в пятнадцать изготовил вдохновенную смесь стейка с жареной картошкой и яичницы, успев попутно перемыть гору кофейных чашек и две или три тарелки. Хозяйничая, он наткнулся взглядом на записную книжку, направившую его мысли в предсказуемое после уличного столкновения русло, однако звонить было некуда, то есть нельзя сказать, чтобы совсем некуда, но:

Раскаленный жир стрельнул в сильную руку, поросшую густым атавизмом, и он шумно втянул в рот кусочек поврежденной кожи.

Вульф цеплял прямо со сковородки огромные куски варварского блюда, запивая кофе из полосатой кружки, охотно вмещавшей турку целиком. Не до конца затвердевшее яйцо неряшливо застревало в щетине и оптимистическим вангоговским мазком дополняло смутный футболочный рисунок.

Он, не выпуская кружку из лопаты ладони, прошел в ванну и пустил воду.

Все складывалось на редкость удачно — разом кончился кофе, добежал до фильтра огонек, и, прощально взвизгнув, замолк принтер.

Вульф, пройдя в кабинет, приглушил дружелюбное моргание огоньков на физиономии принтера, выдернул у него из пасти пачку влажноватых от краски страниц и, пройдясь по квартире, изготовил все необходимое для ванной: пачку сигарет, зипповскую зажигалку, красный и синий фломастеры, свежевыстиранный бардовый халат, изловчившись, включил радиотелефон, и, зажав трубку подмышкой, осторожно протиснулся в ванную, сумев ничего не уронить.

Войдя, Женя сорвал с себя пропотевшее белье, но в воду сразу не полез, а, поеживаясь, простоял несколько секунд на холодном кафеле, в задумчивости почесал левую лодыжку другой ногой и, вспомнив, вернулся в кабинет. Там Вульф извлек из ящика стола "Ромео и Джульетту", затем, гулко шлепая босыми пятками и покачивая приватным, зашел на кухню за спичками (не таков он был, чтобы позволить себе прикурить сигару от зажигалки даже и в ванной).

Тысячекратно прав был Вульф, проявляя подобную перед омовением осмотрительность, нет на свете ничего омерзительней, чем, лежа в ванной, перевернуть страницу хорошей книги — как правило, в этот самый момент вы находитесь на середине о`генриевского рассказа, — с предвкушением достать сигаретку, стараясь касаться влажными руками только фильтра, и обнаружить, что в зажигалке кончился бензин.

II

Он парил над листами безжалостным красным фломастером, выискивая тавтологии и падежные несовпадения, оставляя кровавые просеки вымаранных абзацев и эпизодов, тут же хищно нацеливаясь и делая на оборотной стороне вставки почерком торопливым, ковыляюще-размашистым.

Дойдя до сцены с хиромантией, Вульф перекатил во рту сигару, отчего столбик белоснежного пепла, сорвавшись, скользнул по листам в воду, задумался и пробормотал: "дешевый приемчик". Хотя сцена происходила в действительности, даже более того — именно ей рассказ, как помнилось Евгению, обязан был мелодраматичным финалом, но именно в совокупности с ним:

Заверещал телефон, разрывая его мысли. Женя недовольно, но малоубедительно покосился на трубку. В глубине души, ему до крайности хотелось выбраться в набиравший обороты субботний вечер. Не шумная оргия, но рюмка другая, неторопливый треп, может быть, легкий флирт: что-нибудь в этом роде во избежание полного одичания.

Словом, слегка недовольно сдвинув космы бровей, Вульф потянулся к трубке.

— Здорово, мудила! — раздалось доброжелательное приветствие.

— И вам того же.

— Давно вернулся? — у Саши Гурвица отчетливо чиркнула зажигалка.

— Тринадцатого.

— Серьезно? А чего к телефону не подходишь?

— Работал.

— Почитать дашь?

— Еще не закончил.

— Да ладно тебе, разберусь.

— Сказал же: не дам, — улыбчиво, но непреклонно ответил Вульф.

Разломив надвое летние воспоминания, они поговорили об эстонском пиве и лавинах в кавказских горах, теннисе и каких-то страховочных карабинах. Женя поведал о том, как чуть не просрочил визу, а Саша, как Ленка ухитрилась вывихнуть руку в поезде на обратном пути.

— Заходи сегодня, — сказал Гурвиц, — Ленка с Разбойником на даче. Посидим, пульку попишем:

— А ты чего не поехал? — с заметным ядом в голосе осведомился Женя.

— Теща. Огород. Тоска, — без колебания ответил Гурвиц.

Вульф представил себе густо прокуренную кухню, грошовый преферанс, дешевую водку, отдающую ацетоном, Гурвицких высоколобых друзей и их разговоры о чем-то заумно компьютерном и непонятном.

Но было и другое — ему нравились эти ребята, словно вышедшие из шестидесятых или самое большее семидесятых, нравились их бороды, их пристрастие к походам и пению под гитару (и пусть со временем они всёё реже выбирались в лес и нечасто брали уже в руки инструмент, зато окаймлявшая лица растительность неуклонно густела и удлинялась), нравилась их безразличная полунищета, нравилась та уверенность, не наглость — именно уверенность, с коей шагали они по свету, иронично поглядывая по сторонам.

Любил он и миниатюрное Гурвицкое гнездышко с заботливо обустроенным уютным бардаком, ну и, конечно, самого Сашку, удивленно глядящего умными глазками сквозь толстые стекла, тщательно и неумело скрывающего свою не ко времени обильную интеллигентность.

И все же, несмотря на лёегкую свою неотмирасегойность, Гурвиц умел жить уверенно и неторопливо, жить на нерушимых монолитах.