«Летние истории»

— Ромка, не злись. Давай лучше коньячку дерябнем, — они выпили и Боря продолжил:

так вот, я не могу припомнить случая, чтобы ты, имея возможность остаться, уезжал с Косы через двадцать дней:

— Боже мой! Опять он о том же, — Рома оперся лбом о ладонь. — Давай о чем-нибудь другом. Ладно?

— Давай, — вздохнул Боря, окончательно смирившись с потерей покерного партнера.

— Например: может быть, ты мне объяснишь, почему человек так охотно идет на поводу у собственного члена? Страшно подумать, сколько растрачено на женщин нервов, времени, денег: да вон, я вместо того, чтобы приятно поболтать с другом за коньячком, уже битый час беседую бог знает о чем. Нет, ну я могу понять, когда там: "мою любовь широкую как море вместить не смогут жизни берега: "

— Это?..

— Шекспир. Это нормально, разумно, одобряется общественным мнением и мировой литературной традицией, но когда я влезаю в такое исключительно в порядке инстинктивной деятельности, заранее зная, во что мне это обойдётдется: зачем?

— Зачем, зачем: самоутверждаешься, милый.

— Самоутверждаюсь?.. Нет. Нет — это здоровое проявление полового инстинкта.

— Половой инстинкт можно и у проституток удовлетворять.

— Ну, это тот же онанизм.

— О, тоже выход.

— Ну, не знаю — я из этого возраста вышел. Да и потом, онанизмом влечение можно приглушить, но никак не удовлетворить. Проститутки для меня сродни онанизму (хотя я знаю мужиков, которые вообще трахают только их), так что же мне делать с позывами естества? Кушать тоже не экономично, но куда денешься?

— Положим, если ты попробуешь не есть, то могут возникнуть всякие сложности, а вот воздерживаясь от баб, ты, конечно, дискомфорт испытаешь, но едва ли больше, чем бросая курить, а ведь от курения вреда намного меньше.

— Ну и что? Погоди, — остановил он пытающегося заговорить Борю, человек, идя на поводу у инстинкта, совершает неразумные поступки, но ведь он их совершает их и безо всякого инстинкта — например, дымит как паровоз и неумеренно поглощает коньячные спирты, — Страдзинский жестом экскурсовода обвел рукой кухню.

— Это да, легкомыслие и инстинкт оно, конечно, имеет место быть, но! Рассмотрим гипотетический случай: некий мужчина живет с красивой, умненькой, совершенно очаровательной девушкой, потом он приходит на мальчишник, посвя:

— Пошел ты¼ — поморщился Рома — К чему эти эмоциональные взрывы? Мы рассматриваем чисто гипотетический случай.

Так вот, вместо того, чтобы поехать домой к своей очаровательнице, Боря метнул взгляд в недовольного Страдзинского, — молодой человек:

— Ну ладно, и дальше что?

— Как что? Гонорея.

Страдзинский раздраженно выдохнул.

— А теперь объясни, почему, будучи довольно трезвым, юноша предпочитает какую-то потаску:

— Инстинкт, желание потыкаться пестиком в максимальное число тычинок.

— Наконец-то! Так зачем!? Как если не самоутвердиться в качестве крутого самца!?

— Ах в этом плане! Не, ну тогда конечно, но ведь это движение чисто подсознательное.

— Я и не говорил, что оно сознательное, — обрадовался Боря, найдя наконец понимание, — и каких только глупостей не сделает человек, стараясь выделиться из окружающих! Ну, как мы с тобой, к примеру, одевались в свое время — это разговор особый, а: да что там говорить: посмотри на Стаса. Знаешь, почему он так хочет быть интеллектуалом?

— ?

— Потому что слишком добродушен, чтобы быть сексуальным.

Рома улыбнулся, но как-то снисходительно. Так скучающий зритель улыбается средней руки конферансу.

— Да все мы, в сущности, так живем: человек рвет жилы, подличает, ходит по чужим головам, чтобы сменить уютную квартиру и хорошую машину на особняк и лимузин, соотношение выигрыша в комфорте и приложенных усилий чистый ноль, хотя какой ноль — минус. Постоянно трястись за эти деньги, бояться выйти на улицу, бояться, что детей по дороге в школу украдут:

— Ну, это в наших условиях.

— В наших, не в наших: ничем, кроме желания привлекать к себе самок, объяснить это нельзя. А когда девочка выходит на улицу торговать собой, чтобы купить новую кофточку:

— Она тоже хочет стать в новой кофточке суперсамцом?

— Не, ну это я: у женщин, конечно, всёё немного по-другому:

— Погоди, я с тобой согласен: самоутверждение и разум — вещи взаимоисключающие, но причем здесь все эти сексуальные приколы?

— Рома, хорошо: помнишь, как ты торговал голдой? У тебя была квартира, родители присылали тебе довольно приличные деньги, а ты ходил под статьей, имел дело со всякими ублюдками — и все это, чтобы купить подержанную иномарку и шляться по клубам!

— Мне все это нужно было исключительно для ласкания эго — тут спора нет, но не затем же, чтобы перетрахать всех теток в Питере! — сказал Страдзинский, и голос его была уверен, как вселенная.

— Ладно, оставим тебя, скажу за себя: я не знаю, почему так хочу быть известным, может быть, и потому, что где-то в глубине души хочу трахать самых кайфовых теток. Знаешь, как в том анекдоте: "таких девочек трахают только отличники!"

— Однако, Боб, хотя ты и говоришь, слушая наши дегенеративные хиты, что мог бы писать такие дюжинами, но: — сказал Страдзинский, внутренне улыбнувшись (сам он не был так уж в этом убежден).

— Я и не говорю, что это единственный мотив человеческого существования, есть куча других. Все-таки в таких отвлеченных категориях спорить сложно, но одно я знаю точно, когда я вижу в Москве пацана, — это глуповатое словцо Боря вклеил с каким-то особенным смаком, — выползающего из "Порша" в "Армани", сразу видно — это для него не машина и костюм, а сексуальные символы. У нас с тобой в силу наличия маломальского интеллекта, а может, от безбедного барчуковского детства, все несколько сложней, но, сдается мне, в конечном счете, сводится к тому же.

Так что давай спать, — Боря поднялся из кресла и гаркнул уже из комнаты: "я тебе здесь постелю".

Рома хотел сказать еще многое и был разозлен тем подленьким приемом, каким оставил Боря за собой последнее слово, но давно кончился коньяк, опустели сигаретные пачки, отступило опьянение, в висок воткнулась тупая и противная боль, а за окном уже стоял светло-серый рассвет.

Страдзинский, порывшись в пепельнице, вытащил недокуренный на палец, изогнутый окурок, распрямил его и, задымив, покорно побрел спать.

XXI

В тот день, всегда восхитительный, вкусно пахнущий соснами последний день на Косе, Рома проделал весь набор необходимых глупостей: обошел, прощаясь, дюжину дач, забросил в море монетку, навел с Анечкиной помощью косметический порядок в доме (родители все же собирались приехать в сентябре).

Небрежно забросав в сумку вещи, Страдзинский, напряженно старался вспомнить, что он еще забыл. И вспомнил, но джинсы с телефоном лежали на дне сумки, а на улице Боря ждал его, скучая, в машине, ну и, если быть до конца откровенным, чертовски не хотелось ему этого потока преданных взглядов, тяжелых вздохов, влажных глаз — всех этих сопливостей, от которых так беспричинно гадко становится на душе.

На выдержанной в барокко вокзальной площади Юрьевска, они постояли в прощании, как и всегда неловко молчаливом. Потом Страдзинский купил билет, а на остатки талеров пива, выпитого под тяжестью так и ненайденного повода разговора.

Загрузив в автобус сумки, Рома обнялся с Борей, похлопал Стаса по спине, чмокнул Анечку в щечку и: и лето кончилось.

Глядя в окно, он ощущал какое-то внутреннее неудобство, какой-то противный в подошве гвоздь, но без труда справился с этим, подумав: "Да: из Питера позвоню", — хотя знал, конечно же, что никуда не позвонит. Успокоив себя, Страдзинский погрузился в безразличное любование закатными пейзажами, перемежаемое ленивыми мыслями о работе, будущей поездке в Вену и прочих, совсем уже не каникулярных вещицах.

В то самое время, когда автобус Ревель-Петербург, оставив уже далеко позади границу, преодолевал последние километры, в пошарпанном кирпичном доме, на окраине городка русской Лифляндии, в по-нищенски опрятной квартирке лежала в кровати девушка, лежала уже не первый день, оживляемая только редкими телефонными звонками.