«Три жизни одного человека»

Три жизни одного человека

Анна Бессмертная

Жизнь первая

Вопрос «Отчего люди пишут книги?»  так же правомерен, как и вопрос  «Отчего люди не летают?». Пишут, наверное, потому, что каждый пишущий считает своё «Эго» исключительным, свою боль самой сильной в мире, счастье – самым ярким,  жизненные перипетии самыми удивительными и неповторимыми, а своё морализаторство – самым нужным человечеству. Остаётся только сесть и написать, а это уже вопрос времени и задницы.

Времени у меня полно. Касаемо же задницы, так, не будучи проктологом или голубым, в этом вопросе я считаю себя Великим Профессионалом и Знатоком, ибо начинал своё вхождение в большие деньги с того, что мастырил табуретки и в базарный день бойко торговал ими на Одницовском рынке. Не гламурно, да? Дамы, не поджимайте губки! Ленусик, красота неземная,  твой папик в свое время немало положил народу в праведной войне за общественные сортиры, на них и поднялся,  а ваш муж, мадам, бывший кладбищенских дел мастер. И это именно такие, как они,  придумали поговорку «деньги не пахнут». И ваши детишки учатся в Лондоне именно на сортирно-кладбищенские деньги. Так что я ухожу на третий этаж, в свой кабинет, плотно закрываю за собой дубовые двери и сажусь за огромный письменный ретро-стол, на когда-то своими руками созданную табуретку, имеющую собственное имя – Сик Транзит.

С чего начать? Нужна козырная  первая фраза, проклятая первая фраза! Напишу её – и дальше польётся... Можно начать так:

Если кто-то не знает, что такое иметь каплю цыганской крови, объясняю: по весне и по осени одолевает необоримая страсть к переменам -  дорогам дальним и близким, новым людям, новым местам. Хочется все бросить, вытянуть, вытащить, вырвать корни из земли и податься в бега свободным и не заморачивающимся ни на что.

Но независимо от осени и весны, в непогоду меня всегда тянет из дому. Я придумываю предлог – сигареты на исходе, а впереди долгая бессонная ночь – накидываю куртку, сую ноги в резиновые сапоги, оставшиеся от тех времён, когда у меня ещё была собака, выхожу в темень (до поворота на центральную улицу фонари хронически не горят) и размеренно шагаю по направлению к поселковой круглосуточной палатке. Плотный ветер с силой врывается в лёгкие. Антрацитово-чёрный асфальт с бликами луж создаёт полную иллюзию разверзшейся бездны, и мне кажется, что я сейчас снова должен прыгать с парашютом, как когда-то в армии, и я, не дожидаясь пинка под зад, делаю шаг в эту бездну и лечу, рождаясь заново в неизвестный мне мир.  Мне хочется петь, но мешает густая вязкая слюна, от которой настолько трудно избавиться, что мы стараемся тайно пронести с собой маленькую тряпочку, чтобы обтереть ею рот изнутри и избавиться от слюны.

Предлог я придумываю исключительно для себя и непонятно зачем. Я – домашний божок, которого любят, но побаиваются, которому поклоняются и которого ублажают. Нравится мне это или нет – неважно. Так уж сложилось. Впрочем, скорее, нравится.

Первая жизнь

В школе я не учился. Хватал по верхам то, что давали на уроках, подчитывал заданное, если успевал, перед уроками, часто списывал домашку, и ничем особенно не интересовался. Учителя почему-то симпатизировали мне,  считали меня способным, но с ленцой. Я тоже считал себя таковым, и был уверен, что в нужный момент поднажму на учебу и поступлю, причем не куда-нибудь, а в МГУ, на физмат.  В выпускном  классе мама вдруг решила посетить родительское собрание, и наша математичка Евгешка, она же классная руководительница, на меня нажаловалась: за первое полугодие у меня были в равном количестве только пятерки и двойки. Прошлись по журналу, и результат похода был не ахти. Дома родители  устроили мне хорошую  пропесочку и пригрозили армией, если я не возьмусь за ум. «Нужный момент», который  я оттягивал, сколько мог, наступил, я взялся за ум, но было поздно. В МГУ я экзамены провалил и осенью загремел в армию.

Армия отняла у меня два года жизни, хорошенько натыкала носом в дерьмо, но и многое дала. Из маменькиного сынка, хвостика, рудимента с гонором, она сделала мужчину. Она заставила меня разжать ручонку, отпустить мамкину юбку и научила драться за жизнь, идти до своих, терпеть лишения и физическую боль, не ныть, ждать и трезво смотреть на самого себя.

После армии я легко поступил в МИФИ. Студенческие годы – дым коромыслом! Пивбар «Ракушка» на Юго-Западной вместо лекций,  шпоры, выпивка и сигареты, семинары, зачёты, экзамены, хвосты, сухомятка и недосып, гитара, стихи,  тусовки с драками, девчонки из меда и педа... Я был бабником. Я гулял напропалую и выходил сухим из воды там, где салаги покорно шли в загс на заклание. Многие мои друзья уже в двадцать три были дважды папашками, а я скакал попрыгунчиком, и мне всё сходило с рук.

В двадцать восемь я увидел Нику. Ей было тогда шестнадцать.

 Мы гудели на ноябрьские у Серёги. Все пришли либо со своими жёнами, либо с тёлками, а  к младшей сестре Серёги, Наташке, пришла Ника. Высокая, тонкая в талии, крутобедрая, с роскошной грудью, задницей и ногами, она по нашей десятибалльной шкале сразу же и безоговорочно получила десятку. Мы переглянулись, и Игорёк, жена которого была на сносях, украдкой выставил на левой руке указательный палец единицей, а  на правой указательным и большим пальцами изобразил ноль, а потом, похабно осклабившись, сунул единицу в ноль. Мужики беззвучно хохотнули и согласно закивали. Проходящий мимо Серёга шибанул Игорька плечом и угрожающе прошипел:

- Малолеток не трогать, коблы...

Довольно быстро я успел рассмотреть всё остальное. Видите ли, для меня не представляла интереса женщина с некрасивыми руками, пусть даже она в остальном - само совершенство. Широкая короткопалая ладошка грабельками не вдохновляла меня на подвиги, равно как и торчащие, или большие, или просто некрасивые уши. Я почему-то считал, что женщины с такими руками или ушами интеллектуально и эмоционально не развиты, или вообще имеют психологические изъяны. И еще я терпеть не мог, если у женщины большие пальцы ноги были длинными, как огурцы, эдакая медвежья стопа. У Ники были длинные руки с тонкими запястьями, переходящими в узкие ладони с нежными тонкими пальцами, которым так шли кольца. Маленькие прижатые ушки были похожи на безупречные створки раковинок, вьющиеся от природы тёмно-медные  длинные волосы расползались змеями по плечам. А из тапочек выглядывали пальчики, и второй был длиннее большого, как у классических греческо-римских статуй. Правда, бабушка всегда говорила, что такие женщины обычно командуют своими мужьями, но я только посмеивался про себя: посмотрел бы я, как какая-нибудь женщина попыталась бы мной командовать.

Несмотря на предупреждение Серёги, я уже прикидывал, как бы так нам с ней обменяться телефонами, чтобы моя подруга, с которой я пришёл, ничего не заметила.  Чем больше мы пили, тем больше разыгрывалось моё воображение. Мне казалось, что и она выделила меня: я постоянно ловил на себе её взгляд, и единственное, что останавливало меня, так это то, что в нем не было посыла, такого, какой дают лошади, сподвигая её на движение вперёд. Улучив момент, когда мою подругу пригласили на танец, я молча протянул Нике руку, поднял её с места, и мы присоединились к топтавшимся. Мы танцевали медленный танец, я держал её в своих объятиях, но с таким же успехом я мог танцевать с миражом, голограммой, с большой плюшевой игрушкой.

Тем не менее, мне почему-то расхотелось ночевать у моей подруги, и после вечеринки я, проголосовав, поймал частника, сунул ему деньги и попросил отвезти даму туда, куда она скажет, а сам отправился домой.

Посплетничав по-свойски с Наташкой и Светкой, женой Серёги, я узнал не очень много, но всё же. Ника пришла в Наташкину школу в середине 8-го класса из балетного училища. За летние каникулы она катастрофически выросла и приобрела отнюдь не балетные формы. Её продержали ещё полгодика исключительно из-за реального, настоящего таланта, но к концу первого полугодия всё же были вынуждены с ней расстаться. Её пытались пристроить в солидные танцевальные ансамбли, но она отказалась наотрез: «Я не хочу всю жизнь танцевать Большую Масленицу». К весне она здорово растолстела и опустилась, но потом резко взялась за себя, села на диету, занялась спортом, и уже к лету в основном спустила набранное, хотя и не всё.

Ещё я узнал, что она из неблагополучной семьи, и что в том же году, когда она училась в 8-м классе, родители преподнесли ей сюрприз, родив братика, который то ли всё время болел, то ли был ненормальным. Домой к себе она никогда никого не приглашала, в классе особо ни с кем не сдружилась, разве что только с Наташкой, держалась особняком, но зато поддерживала отношения с бывшими своими балетными подружками. На вскидку мальчика у неё никакого не было, во всяком случае, её никто никогда не видел с каким-либо молодым человеком, и вроде бы в новой школе ей тоже особо никто не приглянулся. Это было странно. Откуда-то взялось и в голове у меня отложилось, что женщины с медью в волосах темпераментны и влюбчивы.

В следующий раз я увидел Нику через полгода. Серёга попросил меня помочь собрать новую стенку. В моём ящике работа заканчивалась строго в шесть пятнадцать, и в семь я был уже у него. Светка быстро накормила нас ужином, и мы взялись за дело: разложили на столе схему, крепежи, инструменты и начали собирать. Помню, через какое-то время мы решили устроить небольшой перекур и пошли на кухню, где у него над заросшей копотью дырой-вытяжкой был фирменный вентилятор,  создававший такую тягу, что в решётку засасывало не только дым, но и зазевавшихся мух. Мы выкурили по одной, хлебнули холодного пивка, припасённого к случаю, и тут в дверь позвонили. Этот звонок полоснул меня, словно бритва по горлу. Почему-то я знал, что это пришла Ника.