«Высшее милосердие»

Анна Бессмертная

ВЫСШЕЕ МИЛОСЕРДИЕ

1. Здравствуй, Павлик!

В юности, даже можно сказать, с детства, Александр мечтал стать генералом, но его мечта так и не осуществилась. Тут немножко не добрал по здоровью, там – по знаниям, а где-то перебрал с дурным характером, и стал он вскоре после Академии всего лишь мелким хозяйственником при военной части.

Когда у него родился первенец, Александр твердо решил воплотить свою несбывшуюся мечту в сыне. Получив в свое полное распоряжение Вовку, он буквально с первых же дней принялся воспитывать его по-спартански, с учетом ошибок, допущенных по отношению к нему его собственными родителями. Жена при этом в расчет не бралась.

Вовке было чуть больше года, когда Юля с ужасом поняла, что снова беременна. Не то чтобы она не хотела иметь еще одного ребенка. Просто к тому времени она настолько была раздавлена тяжелым характером своего мужа, так его боялась, что две недели утаивала от него эту новость, и все это время лихорадочно подыскивала слова, и выжидала благоприятный момент, чтобы хоть немного сократить, сгладить ожидаемый негатив. Она прекрасно знала, что Саша будет недоволен этой новостью, несмотря на то, что некоторым образом и сам был причастен к случившемуся, и была готова исполнить любое его решение.

Новость муж выслушал молча, допил чай и ушел смотреть телевизор, так ничего и не сказав. Такой вариант развития событий Юля не просчитала. Идти же за ним и беспокоить его еще раз она побоялась.

Она промучилась весь следующий день, но Саша, придя с работы как всегда не в духе, прошел сразу же в ванную принять душ. Это означало сильную головную боль, и Юля опять не посмела возобновить разговор.

Пытка длилась почти неделю, а время между тем шло. Если делать аборт, то надо было уже суетиться: брать направление, собирать справки, договариваться со свекровью, чтобы та посидела с Вовкой. Если же рожать, то решение это должно было быть озвучено. Это раз. Два – если рожать, то надо было прикинуть, что из детских вещичек есть в достаточном количестве, чего нет. На всякий случай Юля однажды достала с антресолей мешок с детской одежонкой и принялась его разбирать. И надо же было такому случиться, что Саша именно в этот день пришел домой пораньше, так что он застукал ее на месте преступления. Он как-то непонятно и неприятно усмехнулся и опять-таки ничего не сказал. Вроде бы получалось, что он не против второго ребенка, а ей было проще самой истолковать его молчание, пусть даже неверно, чем в который раз проходить через очередную моральную выволочку. Так Валерик получил право на жизнь.

Рождение еще одного сына Александра никак не воодушевило. Сначала Юля расстраивалась, что муж абсолютно равнодушен ко второму ребенку, а потом вдруг осознала, что кроха принадлежит ей и только ей, и что можно не спускать его с рук, тетешкать, сюсюкать с ним, и за это ей ничего не будет. И она погрузилась в сладостное материнство, позволив себе, наконец, полюбить свое дитя.

Александр, прижимистый по натуре, в качестве неодобрения и назидания, ужесточил режим экономии, и теперь Юля ежедневно отчитывалась буквально за каждую потраченную копейку и тряслась, если вдруг оставшаяся сумма хоть немного расходилась с итогом по чекам. Вечером муж просматривал ее листочек со списком покупок, сверял его с чеками, и, даже если все было в порядке, все равно находил, к чему придраться: то она напрасно купила масло, потому что в масленке еще есть кусочек, то не надо было брать огурцы, потому что через неделю они подешевеют, то, что картошку брали недавно, а она вот уже кончилась. И было совершенно бесполезно и даже небезопасно объяснять, что лишний раз ходить в магазин, имея на руках маленького ребенка, трудно и глупо, масло вполне может полежать, а с виду нормальная картошка иной раз бывает внутри черной, так что из трех килограммов с трудом набирается на одну сковороду.

А тут еще как назло Юля здорово располнела и не влезала ни в одну вещь, да к тому же еще муж как-то раз бросил ей в спину обидные слова: «Ну и разъелась!». За помощью обратиться было не к кому. Подруги в доме категорически запрещались, и потому довольно быстро после замужества они отсохли и отпали. Родители, заслуженные педагоги, в свое время были против этой партии, и Юля, хорошо помня с детства воздействие несокрушимой мощи педагогики, ни за что не стала бы им жаловаться и тем более просить денег. Она так и представляла себе, как мама, окаменев лицом, говорит: «А мы с отцом тебя предупреждали. Чего же ты теперь хочешь? Ты сама выбирала себе мужа». Так как на диету садиться было опасно – могло пропасть молоко - она стоически ходила в юбках с расстегнутой молнией, прикрывая рукой кое-где расползающиеся швы, а дома, пока муж был на работе, обходилась практически не запахивающимся халатиком, а то и вовсе ночной рубашкой. О покупке же новых тряпок речи быть не могло: из суммы, которую выделял на хозяйство Александр, выкроить что-то для себя было просто немыслимо. Но зато у нее был Валерик, и ради него она была готова терпеть многое.

Из детства Валерий мало что запомнил. Садик был серенький, обыкновенный, воспитательницы и няньки в нем тоже были никакие, и никакими были детишки в его группе. То, что происходило дома, тоже было малозначительным, разве что мама... Она была такой хорошей, такой доброй, особенно когда он болел. Но болел он крайне редко, и поэтому, с одной стороны, были у него и яркие счастливые моменты, а, с другой, их было мало. Отца он почти не помнил, его как бы не было. То есть, конечно, был, но он, появляясь ненадолго, тут же уводил старшего брата, летом – в близлежащий лесок поиграть в футбол, зимой – покататься на лыжах, иногда по выходным они и вовсе уезжали в какой-нибудь поход с ночевкой, так что брата тоже как бы не было.

Плохое началось в тот год, когда Вовка пошел в школу, и с того момента, как началось это плохое, Валерий помнил все до мелочей, как будто он именно тогда стал взрослым. Отцу стоило большого труда и довольно приличной суммы устроить Вовку в спортивную школу, потому что, как выяснилось, особыми спортивными задатками тот не блистал. Когда стало понятно, что без взятки не обойтись, и что даже она не гарантирует мальчику выдающихся успехов, отец пришел в бешенство. Он, ходя по квартире, как лев по клетке, хлопал дверями, гремел попавшимися на пути стульями, расшвырял в гневных метаниях кучу приготовленного для глажки белья и случайно разбил дешевенькую, но единственную вазу для цветов, в которой уже несколько лет стоял засушенный пучок каких-то колосков и колючек. Он и раньше разговаривал с матерью довольно резко, и тон у него всегда был снисходительно-пренебрежительный (кстати, именно такой же тон с малолетства усвоил и Вовка), а тут и вовсе разбушевался:

- Черт знает что! – заорал он. – Не дом, а мусорная свалка!

- Саша, а может быть пусть Володя идет в простую школу? – заискивающе то ли спросила, то ли предложила мама.

- До чего же вы, бабы, дуры! Я тебе про Фому, а ты мне про Ерему!

- Но я думала, что ты сердишься из-за денег...

- Ты думала! Так ты еще, оказывается, и думать умеешь? А я полагал, что этот процесс тебе не свойственен! Я тебе говорил о том, что ты развела барахолку в нашей квартире, а не о том, что мне жалко денег на взятку! Мне для сына ничего не жалко! Что они там понимают в этой школе?! «Данных маловато»! Ничего... Ничего... Мы им еще докажем... А этого бардака чтобы я больше не видел! Развела грязь...

- Саша, да где же ты видишь грязь? У нас чисто, я каждый день мою. Полы и вытираю пыль... А белье – на глажку... Я сейчас его переглажу и уберу.

- Если я вижу грязь, значит, она есть. Я же не говорю, что стул сломан, потому что он цел! – и он вышел, в очередной раз хлопнув дверью.

Стул был действительно цел. Другое дело, что вид у мебели был настолько обшарпанный и облезлый, что можно было убиться, вычищая и вылизывая квартиру, но вид у нее все равно оставался бы убогим. Получала ее еще Юлина бабушка. Бабушка давно умерла, и теперь прописаны были в ней Юля и ее мама, хотя всю жизнь они прожили в квартире отца. Когда Юля вышла замуж, молодым отдали квартиру, а Сашина мать осталась одна в хорошей трешке в центре. Но почему-то сложилось так, как будто бы для Саши жилье это было временным. За все совместно прожитые годы они так и не обновили мебель, не было куплено ни одной вещи, не говоря уже о ремонте. И Юля могла бы многое сказать в свое оправдание, но бунт был не в ее характере, а посему она просто тихо плакала, гладя белье. Финальным аккордом влетел в комнату Вовка, чтобы взять чистую майку из наглаженного, выдернул ее, и стопка повалилась на пол, а он, не утрудив себя поднять и сложить все обратно, выскочил вон, и через секунду хлопнула входная дверь. Валерик видел, что сделано это было нарочно, и кулачки его сжались.

Наорав однажды, Саша взял моду разговаривать с женой на повышенных тонах. Он и раньше был вечно всем недоволен, но по большей части ограничивался скупыми довольно ядовитыми замечаниями, которых было вполне достаточно, чтобы привести ее в трепет. Теперь же он срывался по каждому пустяку, и Валерик видел, что чем больше расстраивается и переживает мама, тем большее удовольствие это доставляет отцу. Плохо было все: и то, как она готовит, и то, что она не умеет экономить, и то, как она одета, и как выглядит, и как она разговаривает со свекровью, и ее крошечная зарплата и нулевой карьерный рост. Одним словом, выходило, что такие женщины, как Юля, не имеют права если не на существование, то, по крайней мере, на то, чтобы выходить замуж и заводить детей, и она, Юля, в свое время обманула его, выдав себя не за ту, какая она есть на самом деле.