«Пеппино»

Пеппино (fb2) - Пеппино 164K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Лариса Олеговна Обаничева

Лариса Обаничева

ПЕППИНО

Тетка Луиза была никакой. Есть такие люди. И с виду невзрачная, и жизнь ее прошла как-то вяло, неприметно. Никак. О таких невольно задаешься вопросом: а зачем вообще человек живет?

Никуда не стремилась, не рвалась, не выбивалась. Сорок лет (в наше время немыслимо!) отработала на одном месте, и ладно бы на солидной фирме, где можно вырасти, продвинуться, нет, в артели, у какого-то ремесленника, с деревом что-то, кажется, да, у паркетчика. И сорок лет — секретарем, сначала у папаши, потом у сынка, которому дело перешло. Как обычно рекламируют и на бланках пишут — от отца к сыну. Вот и тетка Луиза тоже. Сорок лет — от отца к сыну. Свихнуться можно. И всю жизнь — на Барбесе, в паршивом восемнадцатом округе, который и Парижем-то не назовешь. Из которого, если уж угораздило в нем родиться, надо бежать и бежать, не оглядываясь, подальше, на запад, туда, где другие люди, другой мир, где даже воздух другой… А если сразу, одним рывком, не получается, то постепенно, перебежками, а то и ползком, на четвереньках, — но продвигаться! Нет, не побежала. И не поползла. Так и прозябала в этой жуткой «африке». Правда, в собственной квартире, пусть скромной, однокомнатной, но своей. Это у них в роду —  к денежкам с уважением, ни за кем мотовства не замечено.

В шестьдесят лет тетка Луиза вышла на пенсию. Как все. Никто толком не знал, чем она занимается. А чем таким особенным она могла заниматься? Телевизор смотрела, в магазин ходила. Тоже, как все. Может, иногда, в кино, но вряд ли. И вдруг — удивила! Взяла и продала парижскую квартирку. И уехала на юг. Втихаря, ни с кем не советуясь… Погреть старые косточки. Она изъяснялась-то всегда готовыми фразами, ничего своего, оригинального от нее не слышали. А тут выкинула! Местечко под Безье, не шикарно, для простого люда, это вам не Сен-Троп с яхтами и миллиардерами, но все равно — море, тепло…

В Париже холодрыга, пальто надели, а тетка Луиза загорает: у них аж тридцать градусов. И так надоело — льет и льет! — так захотелось на солнышко, что она решила махнуть на выходные к тетке, которая с полгода, как переехала, и звала в гости. Да и любопытно взглянуть на теткино приобретение. По бухгалтерской привычке считать чужие деньги она прикинула, что от суммы, вырученной за продажу парижского жилья, после сделки осталось тысяч двадцать. Так оно и было.

Грецкие орехи пахли застарелым. Их нельзя покупать очищенные, они быстро выветриваются, теряют аромат. Подмывало сказать хозяйке, но та носилась с тарелками меж сплошь занятых столиков — внезапная жара вернула клиентов на опустевшие террасы, — сияющая, довольная, не будем ее огорчать. И хозяйка милая, и день чудесный, и настроение — лучше некуда. Какое блаженство — под зонтиком, с голыми руками, будто и не октябрь вовсе, а июль в разгаре, и салат вкусный, а что грецкие орехи лежалые, — так это не дома, где наколешь свеженькие, благоухающие, и в рот… И приятно знать, что в Париже — десять градусов, все дрожат и мокнут, а здесь солнце, благодать. Недаром пенсионеры стремятся на Лазурный берег! Как тетка Луиза.

Вспомнила, что ехать к ней еще на автобусе. Но после обеда двигаться не хотелось. Так бы и сидела до вечера, глазея по сторонам. Безье, предупредили ее на работе, некрасивый до ужаса. Дома, в самом деле, грязные, облупленные, решетки ржавые. Городок, по словам тетки, существовал еще до рождения Христова, так его, наверное, с тех пор и не мыли. А ей нравилось. Вычищенный, отмытый да заново покрашенный, он потерял бы старинное очарование. Нравились пыльные кривые улочки, то вверх, то вниз, то в никуда, с двуязычными табличками на французском и окситанском, с бельем на балконах, с арабами за столиками, а то и просто на табуретках, на корточках, на чем попало, у порога, в тенечке. Не город, а так, большое селение.

Двигаться не хотелось, а надо бы. Вернуться к железнодорожному вокзалу, откуда ходят рейсовые автобусы, а там еще с полчаса, до новой теткиной обители. Вальрас-пляж, называется. Это хорошо, что пляж. До вечера успеет искупаться. Хозяйка одарила ее очаровательной улыбкой, словно расплатилась она не за салат — десерт — кофе, а по меньшей мере за фунт черной икры. Покинув спасительный тент, окунулась в зной и поспешно перебежала на другую сторону, под листву. А дальше — по широкой платановой аллее, как по цветущей долине (в пятницу ее пешеходную середину заполнял цветочный базар), мимо старинного здания с тремя зелеными арочными воротами, по которым мальчишки били мячом, — здесь еще и театр есть! — все мимо, мимо, остановиться бы, рассмотреть все оттенки герани или обойти театр кругом, полюбоваться орнаментом девятнадцатого века, прелесть отдыха в том и состоит, что некуда спешить и можно бесцельно шагать, теряться, плутать, присесть на случайной скамейке и послушать, о чем судачат обыватели, так нет, надо ехать к тетке… А дальше — каменный, застывший над городом Поль Рике, его замечательный гражданин, его гордость, гениальный самоучка, который хоть и разорился, умер в нищете, но умер счастливый, осуществив главную мечту всей жизни — Южный канал.  И, наконец, густой, стрижено-ухоженный «Парк поэтов», со скульптурными фонтанами, с бюстами местных стихоплетов, чью компанию поддержал и родившийся неподалеку Виктор Гюго, почти земляк; из этого мирно журчащего уголка с утками и кувшинками на пруду тоже не хотелось уходить, но нет, пора на автобус, и она спустилась по крутой парковой лестнице к вокзалу.

Квартирка ей понравилась. Особенно понравился высокий потолок и трехметровые, до потолка, окна. А терраса… Ах, терраса! Моря нет, его не видно, но оно где-то рядом,  дразнит и манит запахами, радуя сознание своей близостью. Светло, хорошо. И, главное, ничего лишнего. Монашеская простота и строгость: стол, четыре стула, диван, постель на мезонине. Удивительно! Насколько ей помнится, в Париже у тетки было сплошь хламье, накопленное десятилетиями, и ничегошеньки не выбрасывалось. Это у них тоже в роду — бережное отношение к вещам. Куда ж все подевалось? Она подыскивала слова, чтобы выразиться поделикатнее.

— А ты из Парижа, что, ничего не привезла?

— Все на свалку! гордо заявила тетка. — Переезд это еще и генеральная уборка. Зачем везти старые вещи в новую жизнь?

Действительно, зачем? Вроде, ни к чему. Ну и тетка!

Единственное украшение белых стен, — четыре панно, два по бокам и еще два в глубине. Четыре фотографии. Четыре балконные решетки в натуральную величину, солнечные, яркие, причем все разные — и цветом, и узором.

— А это что?

— Решетки.

— Вижу, что решетки. А зачем?

— Так, для дизайна.

— Для дизайна, тупо повторила она, со смешанным чувством удивления и досады.

Старая женщина устроила себе модное жилье, и дизайн, как она выразилась, был на редкость удачным. Огромные фотографии раздвинули стены сорокаметровой квартиры до бесконечности.

— А фото чьи?

— Мои.

Она молча взглянула на тетку. Разве та увлекалась фотографией?

— С цифровым аппаратом стало легко. — Сказала, вроде извиняясь. — Теперь все фотографируют.

— Да, это верно. Все.

Ей и в голову бы не пришло снимать балконы. А получилось здорово. Оказывается, у тетки есть глаз. А об этом никто не знал. Она, может, и сама об этом не догадывалась. И только сейчас открыла.

 — В Париже решетки на балконах тоже красивые, сказала просто так, чтобы что-то сказать.

— Мне в Париже некогда было головы поднять. А сюда переехала, посмотрела — и ахнула. Прелесть какая! Стала фотографировать… Потом еще… По нескольку раз приходится в Безье ездить, один и тот же балкон снимать…

— А по нескольку раз-то зачем?

— Ну как же! Белье развешано, мешает… Или утром балкон в тени, не то… А придешь к вечеру — он весь горит…

На столике лежали еще фотографии, поменьше, — решетки, решетки…

— А это куда?

— На выставку. В мэрии будет весной фотовыставка. Не только моя, конечно.

Жил человек рядом, вроде незаметный, а в нем была искорка. И разгорелась. Приятно за тетку. И немного завидно.

— Напиши, когда вернисаж, приеду.

Сказала, понимая, что приедет вряд ли: весна — время отчетов и балансов, не до чего.

Террасу заливал апельсиновый свет. Она не стала больше выходить, отложив купание до утра. Сидела в нагретом шезлонге и думала: вот она на море, завтра окунется, а потом еще целый день солнца, тепла и блаженного безделья. И квартирка хорошая. С дизайном. И еще думала о том, что у бездетной тетки она единственная племянница и рано или поздно квартирка перейдет к ней. Так что она сидела на террасе, разминая пальцами и нюхая сухие колоски отцветшей лаванды, которая росла тут же, в эмалированном горшке, как на своей.