«Голод сытых: кто ты, Гектор Прима?»

Меня меж тем подстерегало приключение, куда менее достойное новостей. Между сегодня и следующей выплатой пролегали три долгих недели, а в них зияла дыра в четырнадцать дней, когда мне будет негде спать, не на что купить ни еды, ни билет в Нове Место, а воду придется брать в уличных фонтанчиках.

Я знал, конечно, пару фокусов. С тех самых пор, как пришли первые деньги, бедность шла следом исключительно за ущербным планированием. Не каждый способен растянуть одну выплату до другой. Искушение в первые же дни по поступлении денег потратить их на сигару или стейк оборачивалось пропущенным ужином или вовсе голодом в последние, перед новым платежом. Сочувствие рассыпалось прахом. Древняя ложь, что бедный сам виноват в собственной бедности, стала наконец правдой.

С опытом пришло понимание, что жажду быть важнее соседей голодный человек в трудные времена вполне может применить себе на пользу. Если будет внимателен. Я как обычно гулял по вечерним улицам, то там, то сям пробуя бесплатные маленькие угощения. Не все, не подряд, каждое третье. А то и реже. Улыбался, кивал мужчинам и девушкам, держателям ресторанчиков и уличных кухонек, поощряя, но не обнадеживая. И никогда не благодаря.

Мы обменивались: они мне скудную пищу, я им иллюзию, что кому-то важно, чем они занимаются. Еда за апплодисменты. Но если их не выйдет убедить, что именно этот рис или рагу порадовали меня куда больше соседского, я провалю свою часть нашей негласной сделки. И пробные кусочки мигом уплывут от меня куда подальше. Все любят, когда их хотят. Никому нет дела до тех, кто пришел только из нужды. Так что мне, как мошеннику, приходилось притворяться, что дело вовсе не в нужде. Что я высоко ценю предложенное.

Это будоражило.

Я мог спокойно сидеть в Нове Место, с едой, водой и в тепле. Вместо этого торчал тут сам по себе, наслаждался острым металлическим привкусом неизвестности и совершенно не знал, как дальше жить. Впитывал последние мгновения перед откровением. Эта Джулия Перейиз, хоть и клялась, что у нее есть нужная мне информация, легко могла оказаться мошенницей и просто нажиться на моем доверии. А могла сделать так, что из Саградо я увезу тайну. К которой стремился много лет.

Мертвые альпинисты, люди, предлагающие на перекрестках еду, группы, зазывающие прийти и потанцевать под их музыку, мой хозяин со своей жуткой румбой, я. Все мы бьемся с одной и той же пустотой, а Гектор Прима сиреной воспевает нашу тоску.

Минул день, настал другой. Каждый новый час казался дольше предыдущего. И каждый нес все больше обещания. Потянулся вечер второго дня, и предвкушение засбоило, зашаталось и потемнело. Я лежал на чужой раскладушке, боялся уснуть и пропустить Джулию Перейиз или каких-то доверенных от нее. Никто не пришел.

Наутро третьего дня я проснулся со смешанным чувством стыда и раскаяния. Я уговаривал себя, что она может еще явиться и пытался не чувствовать унижения. Продержался почти час прежде чем взорвался от ярости.

Я шагал по улице прочь из дома и ощущал на себе взоры всего Саградо. Незнакомец без видимой цели слонялся по их городу пять дней, а сейчас кипел гневом. В уже полузнакомых лицах вспыхивали подозрения. Старуха из винного погребка смотрела на меня, скрестив руки, и качала головой. Девчонка, что вчера вечером предлагала попробовать бобовый суп ее папаши, скакала за мной вприпрыжку и смеялась над моим отчаянием. Сегодня я значил для них уже не то, что вчера. Потом из-за этого придется голодать, но меня покинула всякая мысль о «потом».

Я пришел к синему дому.

Сейчас, в свете дня и моего состояния, дверь выглядела куда ободраннее. Царапины, полосы оранжевой краски, которых я тогда даже не увидел, теперь просто бросались в глаза. Я забарабанил в дверь, крича имя Джулии. То ли за дверью, то ли из других квартир послышался шум — шаги, скрип половиц, голоса. Я привалился к двери плечом и принялся долбить кулаком, разбивая в кровь костяшки пальцев.

Дверь открыл незнакомый мужчина. Стиснув зубы, он мерил меня суровым взглядом. Белая рубашка в подмышках темнела от пота.

— Где Джулия? — спросил я.

— Ушла. Тебе тоже лучше уйти.

— Ты Гектор Прима?

Попал. Взгляд мужчины дрогнул, словно его ударило током.

— Нет здесь никакого Гектора Примы. Уходи.

Он попытался закрыть дверь, я ворвался внутрь. Голос у меня дрожал, то ли от страха, то ли от волнения.

— Когда она вернется? — Он выталкивал меня, но безрезультатно. — Я выследил Гектора Приму. Здесь, в этом городе. Джулия говорила, она его знает. Сказала, познакомит, если заплачу. Ну так я заплатил. Теперь хочу познакомиться.

— Нет тут Гектора Примы.

— Я всему вашему сраному городу расскажу, что здесь случилось. Буду стоять под дверью неделями. Месяцами. Сколько надо, столько и буду.

Мужчина опустил глаза, отступил на шаг. Комната за дверью была не больше моей собственной квартиры. Такая же обшарпанная и затхлая. Я огляделся и не увидел никаких следов Джулии. Мужчина старательно избегал смотреть мне в глаза, и только часто прерывисто дышал, пока я исследовал его, а может, и ее тоже, комнату.

— Где она?

— Ушла, — повторил он.

— Когда вернется? — Я слышал в собственном голосе ярость, но похоже было скорее на нытье.

— Никогда.

Теперь он смотрел мне прямо в глаза.

— Потому что привела сюда тебя. Я ее вышвырнул. Твои деньги она забрала. Мои, кстати, тоже. Здесь нельзя болтать о Гекторе Приме. Иначе… иначе все кончится.

Я упал на кушетку. Она заскрипела и застонала подо мной.

Он тяжко вздохнул и сел на пол спиной к стене, обхватил задранные колени руками и стал выглядеть каким-то хрупким.

— Я записываю что… он говорит. Тайком. Если это выплывет, он перестанет со мной разговаривать.

— Не понимаю, — сказал я, хоть это было не совсем так.

Он покачал головой.

— Началось несколько лет назад. Выплаты только пошли, все стали получать деньги. Начали думать, что все это надолго, понял? Что никуда оно не денется. Все счастливы, да? Ну как, у всех же теперь деньги есть. Но нашелся один старый хрен, сказал, что все это чушь собачья, типа того. Ну и что-то я завис, стал тусоваться, слушать. Болтать с ним, понял? Потом… записать решил. Запостил. Выдумал имя.

— Гектор Прима.

Он кивнул.

— Ну как-то оно звучало… А потом раз — люди стали читать. Много. Восемьсот тысяч первый пост, второй уже восемь миллионов, а? И вот такие как ты тоже. Я перепугался. Сказал Джулии, та решила, что меня можно продать.

— Вот такому как я.

— Если все узнают, что я сделал, не будет никакого Гектора Примы, потому что и разговоров больше не будет. Так что никому ты не расскажешь.

— Познакомишь меня? — спросил я, хоть уже знал ответ.

Мы немного посидели в тишине. Я чувствовал, что меж нами есть родство, некий общий героизм, превосходящий категории правильного и неправильного. Мы оба пытались перекричать непреодолимую пустоту, которую большинство даже не замечало. Он возвел предательство доверия и нарушение неприкосновенности частной жизни на уровень искусства. Я в своей преданности делу давно перешел перерос обычного ищейку. Мы оба преступали черту, оба зависели друг от друга, оба придавали смысл жизни другого. Мы не были здоровы, но хоть болели в компании.

Я вытер слезы и поднялся. Он молча наблюдал, как я иду к синей двери, как берусь за ручку.

— Слышал когда-нибудь о гедонистической адаптации? — спросил я.

— Посмотри как-нибудь. Попробуй ему рассказать. Я собирался с ним об этом говорить. — И уже из-за порога: — Не бросайте. Не надо.

Я дошел до перекрестка и сел на бордюр. Девчонка, что скакала тогда за мной, стояла в переулке еще с тремя детьми. Они во что-то играли с камнями и куском бечевки. Старуха выметала на улицу пыль из лавки. Предполуденное солнце превратило городские крыши в сияющее расплавленное серебро. Смотреть на них было больно. Мне никак не верилось, что прошло так немного времени. Час, даже меньше — и целая жизнь.

Здесь, на тротуаре в маленьком городишке в чертовой дали от дома, жизнь моя достигла переломной точки. Я годы потратил, выслеживая Гектора Приму, и больше не собираюсь его искать. Мне предстоит шататься без крыши над головой до следующей выплаты, а потом голодать, пока не сэкономлю на билет домой. Буду страдать, но хоть не просто так, а значит, перспективы мои не так уж мрачны.

Я вытащил книгу, выкрутил контраст, чтобы видеть текст в ярком свете дня, открыл папку с работами Примы и стал перебирать, не особо вникая в слова, пока не зацепился взглядом за один абзац.

«Дети все равно голодают. В моей юности мы голодали из-за нищеты. Теперь голодаем из-за родителей, растративших всю выплату на выпивку, дурь или красивые шмотки, чтобы казаться в них богаче, чем на самом деле. Плохие родители. Невезение. Глупые идеи. Деньги решают только те проблемы, которые решаются деньгами. Все остальные никуда не деваются.

Ну да, да, страдаем мы теперь меньше. Иначе. Но все равно страдаем, страдаем из-за мелочей, и это сбивает нас с толку. Мы забыли, как прекрасен бывает хлеб с маслом. Как отчаянно порой его хотелось. А специи, их такое глубокое для меня или моей мамы значение? Поколение-другое, и от него останется только вкус, и все. Они что-то будут значить, только соприкасаясь с языком. Надо кормить детей не просто едой, но и ее смыслом. Чем она была когда-то для людей. Кормить памятью о нищете. Кости и призраки нужны затем, чтобы мы не забывали радоваться, что пока живы».