«Всегда в седле (Рассказы о Бетале Калмыкове)»

Авторизованный перевод с кабардинского Валентина Кузьмина

С(Кав)2 Ш79

Художник Б. Борисов

Солнце еще не успело слизать блестки утренней росы с черепичной крыши мечети в селении Хасанби, как во дворе этого дома аллаха стали собираться ученики медресе. Юные сохсты[1] вели себя не очень-то благопристойно, невзирая на близость мечети, и, как это свойственно всем мальчишкам, бегали и шалили, оглашая двор веселыми криками.

Только Харис молча и потерянно стоял у ворот, не принимая никакого участия в общей возне и не обращая внимания на шумные забавы своих однокашников.

Мальчик прислонился к стойке ворот, застывшей за долгую осеннюю ночь, и, казалось, вовсе не чувствовал холода, который легко добирался до его тела сквозь ветхую рубашонку.

Он был охвачен беспокойством. То, что предстояло ему сегодня, целиком занимало его. Ни о чем другом он думать не мог.

В который раз Харис со страхом пытался представить себе, как это будет.

…Медленно и неотвратимо протянется к нему длинная белая рука эфенди, в которую Харис должен вложить двадцатикопеечную монету, завернутую в новый носовой платок из чистого шелка.

На несколько секунд холеная ладонь муллы неподвижно застынет в воздухе, потом резко опустится, и эфенди грозно уставится на Хариса своим сверлящим взглядом. И лишь аллах знает, что произойдет дальше.

В одном мальчик был почти уверен: от эфенди нечего ожидать пощады. А откуда Харису, сыну бедного пастуха, взять шелковый платок и двугривенный?

И хотя руки мальчика машинально обшаривали карманы, — чуда не случалось: кроме прорех, в карманах ничего не было.

Он не принес эфенди подарка и нарушил обычай…

Ожидание церемонии, которая вскоре должна была состояться, обычно повергало в уныние детей бедняков, не имевших за душой ни полушки. Сынки сельских богатеев, наоборот, ждали с нетерпением, как настоящего праздника, нарушавшего монотонные будни хасанбиевского медресе. Ритуал этот назывался «кручением языка» и устраивался всякий раз, как только мулла заканчивал со своими воспитанниками зубрежку очередной главы из корана.

«Языковерчение» приобрело, таким образом, магический смысл, якобы содействуя закреплению уже полученных знаний и успешному усвоению новых.

Дети, ходившие в медресе, обязаны были подносить своему духовному наставнику традиционный сий[2], как бы в уплату за труды и за то, что мулла «вкрутит» каждому из них язык, обмотав его розовый кончик шелковым носовым платком.

Харис накануне одолел наконец малый коран, и в знак благополучного завершения этого многотрудного дела эфенди намеревался «вправить» мальчишке язык именно сегодня.

Стоило это двадцать копеек, которых у Хариса не было. Он знал о вошедшей в пословицу жадности эфенди, но в глубине души все же надеялся, что старик смилостивится над ним и простит за бедность.

Увы, надежда — это то, что многие отцы оставляют своим детям в наследство.

…Не в силах отделаться от грустных мыслей, мальчик с тайной завистью поглядывал на своих беззаботных сверстников, но, убедившись, что, увлеченные игрой, они не обращают на него ровно никакого внимания, со вздохом опускал голову.

С детства он был тихим, робким и неразговорчивым; Никто не научил его противостоять невзгодам, которые жизнь преподносила ему довольно часто. Подавленный постоянными неурядицами, он смирился и. принимал их как нечто само собою разумеющееся, «ниспосланное ему аллахом». От природы скромный и уважительный, Харис принадлежал к числу тех, кто не возьмет чурека, протянутого ему из милосердия, пока не уверится, — что нет никого другого, кто нуждался бы в этом чуреке больше, чем он.

Рос мальчуган в постоянной нужде и, как и его родители, едва сводившие концы с концами в своем немудрящем хозяйстве, призвание свое и радость видел только в молитве аллаху. Именно из таких и выходят обычно рьяные приверженцы мусульманства, отдающие себя богу слепо, не рассуждая.

Отец маленького сохсты был человеком незаметным и богобоязненным. За долгие годы смиренного поклонения всевышнему он основательно протер свой чабанский дубленый полушубок, на котором преклонял колени во время намаза[3]. Не отставала от него жена, часами не сходившая с намазлыка[4]. А когда Харису по возвращении из медресе случалось дома читать коран или петь тягучий зачир[5], слегка подвывая и проглатывая окончания слов, как это делал сам эфенди, родители мальчика пребывали на верху блаженства.

Происходило это, по обыкновению, вечерами, когда с хозяйственными делами бывало покопчено и семья собиралась у догорающего очага.

Отец и мать сидели у огня молча, с повлажневшими глазами, и, позабыв об усталости и обо всем на свете, мысленно благодарили бога за то, что он послал им такого сына.

И Харис старался изо всех сил.

Он тянул мелодию гладко и напористо, поднимая ее все выше и выше. Казалось, нет преград этому тоненькому звонкому голосу. Но вот голосок его, дрогнув, срывался и, падая вниз, глуховато роптал, заканчивая молитву. Это место зачира отец Хариса любил больше всего. Украдкой смахнув с ресниц набежавшие слезы, он степенно поглаживал бороду и, подмигнув жене, говорил солидно и громко: «Из этого парня, пожалуй, выйдет мужчина!»

Потом Харис укладывался спать, а старики еще сидели до поздней ночи.

После таких вечеров отец, выгоняя поутру скот односельчан на пастбище, особенно бодро и весело покрикивал на животных, размахивая своим неизменным пастушьим посохом, оживленно и приветливо переговаривался с соседями. Доброе настроение он уносил с собой в степь, и оно сопутствовало ему до самых сумерек, когда наступала пора пригонять стадо в селение.

Возвратившись домой, он спрашивал первым долгом о сыне…

…Шум и крики во дворе мечети усилились, и Харис очнулся. Взгляд его остановился на крепыше лет тринадцати, который затеял борьбу с ребятами. Он поочередно припечатывал их к земле. но побежденные не унимались и, набрасываясь на него всем скопом, визжали от удовольствия.

Харис невольно оглядел свое худое тело, иссушенное недавно потрепавшей его малярией, и горько усмехнулся. Он завидовал этому мальчику.

«И почему бог создал меня таким хилым и слабым?» — подумал он и вдруг увидел, что, избавившись от своих противников, крепыш направляется к нему.

— Сегодня ведь у тебя праздничный день, Харис… Почему же ты такой невеселый?..

Харис потупился.

— Я ничего не принес эфенди, Бетал.

— Ему известно, что у тебя нет денег… может, он не потребует? — не очень уверенно сказал Бетал, понимая, что мулле неведомо такое чувство, как жалость.

— Может быть… я надеюсь…

Нельзя сказать, чтобы они дружили, но Бетал испытывал какую-то особую симпатию к сыну сельского пастуха. Не было случая, чтобы он не заступился за Хариса, если того обижали. Вскоре самые неисправимые сельские задиры оставили Хариса в покое, предпочитая не связываться с Беталом: о силе его среди учеников медресе рассказывали разные диковинные истории, обраставшие все новыми и новыми подробностями, так что отличить правду от вымысла было весьма не просто.

Что же касается Хариса, то он так дорожил этой непонятной, по его мнению, привязанностью к нему Бетала, что старался как можно реже прибегать к помощи своего добровольного покровителя, чтобы, упаси бог, не наскучить ему.

В глубине души Харис мечтал о более близкой дружбе, о том, чтобы Бетал заменил ему брата. «Какое это было бы счастье, — думал он иногда, лежа в постели. — О аллах, устрой так, чтобы Бетал сделался моим братом! А если нельзя, то пусть он всегда будет здоров и счастлив!»

Во сне мальчик видел своего кумира только богатырем, скачущим на вороном шагди[6] впереди целого войска победителей…

Голос Бетала снова вывел его из задумчивости:

— Эфенди идет. Может быть, все же аллах смилуется над тобой, Харис?

Мулла шел не торопясь, размеренно, шаг за шагом тыча в землю суковатой палкой с жестяным наконечником. Мохнатую баранью папаху он низко надвинул на лоб, словно пряча глаза от слабых лучей осеннего солнца, пробивающихся сквозь плотную пелену туч.

Мальчики, увидев муллу, мигом прекратили возню и заняли свои места в медресе. Старик пошаркал у порога ногами, обутыми в красные сафьяновые чувяки, и, войдя в комнату, медленно обвел сидящих пронзительным взглядом, будто ощупывая каждого. Шлепая чувяками по земляному полу, эфенди прошел к своему почетному месту — низенькому стулу, покрытому небольшой пуховой подушкой, — и сел, снова придирчиво оглядев воспитанников. Харис с трепетом почувствовал, что мулла смотрит на него.

— Сегодня день твоей радости, Харис, — вкрадчивым голосом начал эфенди, кривя губы в усмешке, — день, подаренный тебе всеблагим аллахом… Сегодня для тебя начинается новый путь… отныне твоя жизнь и твои помыслы должны принадлежать богу. И пусть он поможет тебе преуспеть на этом пути… Да будет так… А теперь принеси-ка сюда платок и двугривенный…

Харис с трудом встал. Ноги у него подкашивались. Понурив голову и заливаясь краской стыда, он с трудом выдавил из себя:

— Я… я… не принес денег, эфенди…

— Как же так, мой мальчик? — снова скривились губы муллы, а глаза суетливо забегали. — Ты ведь опозорил меня! А я говорю тебе добрые слова. Как же так? Разве могу я теперь вправить тебе язык?.. Отвечай! Что же ты молчишь, словно набил рот мукой? Понимаешь ли ты сердцем все то, чему я учу тебя, не жалея сил?..

— Понимаю… — еле слышно ответил Харис.