«Клич»

Эдуард Павлович Зорин

УДК 821.161.1-311.6

ББК 84(Рос)

Знак информационной продукции 12+

© Зорин Э.П., наследники, 2021

©ООО «Издательство „Вече“,2021

Эдуард Павлович Зорин родился 28 сентября 1931 года в таджикском городе Кулябе в семье инженера-строителя. Раннее детство провел на Урале.

В 1953 году окончил факультет иностранных языков Ташкентского педагогического института, преподавал в средней школе, но также мечтал посвятить себя литературе, сочинял стихи, поэтому получил второе высшее образование — заочно окончил Литературный институт им. А.М. Горького, где посещал семинар известного советского поэта Ильи Сельвинского.

Первый сборник "В двадцать лет" издан в 1960 году в Ташкенте. Здесь же вышла книга "Красные карагачи", повести "Дарю вам сад" и "Следы ведут в Караташ", которые позволили автору в 1965 году вступить в члены Союза писателей СССР.

В 1967 году Эдуард Зорин переехал в город Владимир, работал учителем в Юрьевецкой школе, директором Бюро пропаганды художественной литературы. Уже во Владимире вышла поэтическая книга "Костры" (1969) и повесть "Соловьиный дозор" (1973), обе были опубликованы в Верхне-Волжском книжном издательстве.

С 1972 по 1985 год Зорин возглавлял Владимирскую писательскую организацию, периодически избирался ее ответственным секретарем. Коллеги по цеху отзывались о нём как о прирождённом лидере, который с большой неохотой придерживался установок "сверху", если эти установки противоречили его собственным убеждениям. Писателей Владимирской организации он всегда старался поддержать, помочь. Например, Владимир Краковский вспоминает, как его в семидесятые за повесть "День творенья" объявили диссидентом, а Зорин всячески помогал молодому писателю избежать гнева обкома партии.

К Эдуарду Зорину многие обращались за помощью, а вот как большого автора поначалу не воспринимали. О стихах отзывались достаточно холодно и оказались приятно удивлены, когда Эдуард Зорин в своём творчестве вдруг обратился к средневековой истории Владимирского края. Ранее никто из владимирских авторов эту тему так глубоко и детально не разрабатывал.

В 1976 году в Верхне-Волжском книжном издательстве вышел роман "Богатырское поле" — первый роман исторической тетралогии. В 1979 году — "Огненное порубежье", в 1982 году — "Большое гнездо" и наконец в 1983 году — "Обагрённая Русь". Эти романы принесли автору заслуженную славу не только во Владимире, но и по всей России. Переиздавались неоднократно.

Николай Лалакин, председатель Владимирского отделения Союза писателей России, говорит об этой тетралогии так: "Это как "Илиада" Гомера, потому что описываются такие события, когда происходило становление Русского государства. Здесь, именно на берегах Клязьмы, появилась Россия, и наша русская национальность сформировалась и закрепилась в борьбе. Кровь лилась. Зорин, можно сказать, это открыл".

В 1985 году Зорин был вынужден уйти с должности ответственного секретаря писательской организации, однако продолжал литературную деятельность. До самых последних своих дней работал над дилогией об уроженце Владимира — генерале Николае Григорьевиче Столетове (1834–1912). В 1989 году опубликовал первую книгу дилогии — "Клич", вторая осталась в черновиках, незаконченной.

Автор умер в результате продолжительной тяжёлой болезни 27 октября 1989 года. Похоронен на Улыбышевском кладбище города Владимира.

Избранная библиография:

Богатырское поле, 1976

Огненное порубежье, 1979

Большое гнездо, 1982

Обагренная Русь, 1983

Клич, 1989

— Да понимаете ли вы, милейший Дмитрий Алексеевич, в какую сложную диспозицию может нас ввергнуть в настоящий момент непримиримость в отношении Порты? — сказал князь Горчаков, откинувшись на мягком диване и рассматривая сквозь очки слегка прищуренными глазами проносившийся за окном вагона равнинный пейзаж.

Государственный канцеляр казался рассеянным, весь облик его выражал крайнюю степень усталости, но военный министр Милютин знал, что все это — тщательно продуманный маскарад, что Александр Михайлович Горчаков еще бодр не по годам и что многие из царедворцев, молодых выскочек, увивающихся вокруг императора Александра, опасно заблуждаются, распространяя злые анекдоты об умственной деградации и старческом маразме князя. Блестящий пример тому — недавняя дипломатическая победа над Бисмарком, позволившая Горчакову добиться у Германии отказа от попытки вторичного разгрома Франции.

Милютин слабо улыбнулся:

— Однако же, как мне думается, столкновение все-таки неизбежно.

Горчаков перевел взгляд на собеседника.

— Неизбежно? — Он помедлил. — А вы категоричны, Дмитрий Алексеевич…

Милютину послышалась в его голосе едва уловимая снисходительная усмешка. Князь самоуверен, и для этого у него есть все основания. Но разве Государственному канцлеру не известно, что за каждой его дипломатической победой стоят не только слова, но и пушки?

Казалось, Горчаков прочел его мысли.

— Пушки лишь закрепляют то, что уже предрешено за столом переговоров, — сказал он. — Мы не вправе оставить надежду на мирное решение вопроса…

— Порта не изолирована и не настолько слаба, чтобы ей диктовать наши условия. Полно вам, Александр Михайлович, опуститесь на землю. Настоящее положение дел вовсе не внушает доверия к успешному результату нашей дипломатии.

— Ого! — воскликнул Горчаков. — Это уже камешек в мой огород. Благодарю вас, милейший Дмитрий Алексеевич, покорнейше благодарю…

— Никто не умаляет ваших заслуг, любезный князь. — Милютин сдержанно покачал головой. — Но вспомните-ка наше пребывание в Варшаве. Присылка фельдмаршала Мантейфеля не имела другого значения, как только личное от императора Вильгельма удостоверение в сохранении чувств благодарности к нашему государю. А как намерена Германия держаться при дальнейшем ведении дела — так еще и не ясно.

В глазах Государственного канцлера проблеснули задорные огоньки.

— Метко. Очень метко, — отрывисто проговорил он. — У вас верный и точный взгляд на вещи. А сдержанность Англии?.. Наш циркуляр семидесятого года явно пришелся ей не по душе…

Милютин промолчал, однако же подумал: "Любит любезнейший прихвастнуть. Ох как любит".

Но на сей раз он ошибался. Циркуляр Горчакова, разосланный западным державам в момент разгрома Франции Пруссией, помешал Англии сколотить новую коалицию против России. Лондонская конвенция 1871 года подтвердила восстановление наших суверенных прав на Черном море. Это была большая дипломатическая победа.

Горчаков по-своему расценил затянувшееся молчание военного министра. Терпеливо, как школьнику, все более и более вдохновляясь, он принялся объяснять подоплеку сложившихся отношений западных держав к турецкому вопросу.

Милютин слушал его вполуха. Все, что говорил, и все, что скажет князь через минуту, было ему хорошо известно, да он и не собирался оспаривать или подвергать сомнению авторитет Горчакова. Безусловно, Александр Михайлович был человеком высокоодаренным и отлично разбирающимся во всех тонкостях дипломатии. Одно только настораживало Милютина: обладая огромным весом при дворе, не создавал ли канцлер в определенных влиятельных кругах видимость благополучия и не оставляла ли эта видимость в тени вопросы военного характера, на которые делали упор Милютин и его сторонники, остро чувствовавшие необходимость коренной реорганизации армии и оснащения ее первоклассным вооружением?.. Военный министр уже не раз сталкивался с непониманием сугубой важности этого предприятия не только со стороны старых специалистов и теоретиков (тем, как говорится, сам Бог велел), но и со стороны императора.

Поезд, покачиваясь на стыках рельсов, пересекал украинские степи — за окном вагона проносились раскиданные тут и там небольшие села с чистенькими, как на лубке, белеными хатами, утопавшими в пене тронутых желтизной садов; по неглубоким овражкам извивались пыльные шляхи с уныло бредущими волами, на бричках восседали до черноты загорелые дядьки, а в небе над ними кружили, распластав крылья, зоркие ястребы. Но взгляд Милютина, устремленный за стекло, схватывал одну лишь только видимость, не трогавшую его чувств и мыслей, потому что и чувства и мысли его были заняты совсем иным, упорно возвращали в прошлое и возрождали в нем совсем другие образы и картины.

Ни много ни мало — а позади уже целая жизнь. И прожита вроде бы не зря, но ощущение незавершенности начатого в последние годы все чаще и чаще беспокоило Дмитрия Алексеевича, он неожиданно просыпался по ночам, лежал с открытыми глазами или выходил в просторный зал своей петербургской квартиры, сидел, закутавшись в плед, у потухшего камина, и память со злорадной услужливостью возвращала его к недавним неудачам, связанным с военной реформой.