«Удаляющаяся с бала: Исторические миниатюры»

В. Пикуль

УДАЛЯЮЩАЯСЯ С БАЛА

Исторические миниатюры

Москва «Советская библиография»

Отстаивая право на историю

Первым всегда труднее.

Они вырываются вперед, отстаивая право на свой голос, на свои убеждения, доказывая правоту. Писатель Валентин Пикуль был одним из первых, решивших донести нам правду истории Отечества, заполнив белые пятна вузовских и школьных учебников.

Быть может, поэтому к Валентину Пикулю поистине феноменальный читательский интерес. Жажда общения с его книгами удивляет всех.

В чем же творческий секрет этого писателя? Увлекает прежде всего богатство содержания и яркость авторской мысли. Валентин Саввич считает, что интерес читателя к произведению нельзя навязывать. Единственный способ, чтобы книга дошла до читателя — это «заставить» его прочитать ее до конца, сумев при этом взволновать, заинтересовать, увлечь и открыть для себя что-то новое.

Любой писатель, каким бы он ни обладал прозорливым даром, не в силах вырваться за пределы своего времени, эпохи, в которой он живет. Но сила таланта позволяет преодолеть преграды и правдиво отразить ту или иную историческую эпоху. Как выразился сам Валентин Саввич: время, о котором он пишет, становится временем его существования, его жизни.

Валентин Пикуль никогда не касался запретного, не хотел и не желал привлекать к себе внимание. Он просто делал свое дело, как выражался Карл Брюллов «корпел».

Как известно, личность начинается не с самоутверждения, а с самоотдачи. Применительно к литератору, можно сказать, что писателем считается не тот человек, кто взял в руки перо или шариковую ручку, а тот человек, кто умеет смотреть на своих героев не со стороны, донести до нас их переживания, судьбы…

«Нужно поднять все прошлое в новом свете», — так советовал Александр Пушкин. Этот совет и взял на вооружение Валентин Пикуль.

Его квартира в городе Риге напоминает библиотеку в миниатюре. Посудите сами, одна двадцатиметровка, другая совсем комнатушка метров восемь, прихожая и комната для отдыха. Никакой мебели, никаких излишеств, одно богатство — стеллажи с книгами. Но книгами редкими, потому что они являются тем самым «рабочим инструментом», которым пользуется писатель. Итак, наш разговор проходит среди книг Валентина Пикуля.

— Валентин Саввич, испытываешь истинное благочестие среди уникальных книг. Взгляд так и магнитят золоченые корешки, коленкоровые обложки, таинственные тиснения. Так и подмывает заглянуть вовнутрь, вот так, протянуть руку, достать какую нибудь первую попавшуюся книгу…

— И сразу же разочаруетесь. Ведь я художественную литературу не держу. Не нужна она мне. Вы достанете какой-нибудь том скучнейшей справочной литературы. Правда, у меня есть очень редкие книги, хотя за стариной никогда не охочусь. Вы можете достать с полки книгу выпуска 1737 года. Для меня эта книга дорога, потому как была помощницей в работе. Ну, если вы заговорили о благоговении перед книгами, то это действительно так: ведь у меня есть еще и то, что я буду обязан кому-то завещать. Это рукописные книги членов Государственной думы. Там и Набоков, и Жордания, и Церетели. Они рукописные, написанные ими самими. Есть у меня книга, тираж которой почти весь уничтожен. А у меня она есть. Один экземпляр, правда, хранится в Ленинке, а второй — у меня. Но об этом еще никто не знает, вам об этом первому говорю.

— Глядя на это книжное сокровище, невольно возникает вопрос: когда же пробудился у вас интерес к книгам? Что подтолкнуло к этому?

— Сейчас очень многие библиофилы говорят с горькой болью о послевоенном времени, когда можно было совершенно за бесценок приобрести уникальные книги, вывезенные из библиотек усадеб, особняков, имений. Прилавки ломились от антикварного добра. Выбирай себе по душе. А душа у меня, флотского парня, была ненасытная и нараспашку. Правда, у меня еще и раньше была встреча с книгами из знаменитой библиотеки Соловецкого монастыря. Это когда я попал в школу юнг. Как-то пробрались через щель в какой-то закуток и замерли: перед нами высилась гора книг. Крыши не было и на них падал снег, шел дождь. Я взял первую попавшуюся, раскрыл и оцепенел — «Ты можешь сегодня сделать добро: не отлагай его на завтрашний день! Ты не знаешь, что родит день завтрашний. Не постигнет ли тебя в эту ночь какое бедствие! Ты не знаешь, что несет за собой день, что несет ночь…»(Инок Дорофей. Цветник. Гродно. 1687 г.).

Завороженный перелистывал я страницы, к которым прикасались пальцы бунтарей и вольнодумцев, царя и патриарха.

Никому в голову тогда не пришла мысль сказать нам, пацанам-юнгам, давайте, братцы, сохраним это все. Было другое время, шла война, и нас готовили к ней. И еще не раз, когда я уже всерьез занялся изучением Севера для своей первой книги, я вспоминал первую встречу с великими книгами монастыря.

— Вы сказали, что работая над первой книгой «Океанский патруль», основательно изучили Север. Не могли бы немного подробнее рассказать об этом процессе?

— В нашем представлении Север — это безмолвие, лед, океан, скалы. Мне тоже так казалось вначале. И вдруг я открыл для себя удивительный мир! Оказывается русские люди издавна жили в этих краях, у них была своя история, трагическая, увлекательная, смешная. Люди создавали уют на голых скалах, строили монастыри. Там текла духовная жизнь, туда стекались древние рукописи. Там люди не жили в отрыве от своей страны. И естественно, что от изучения Русского Севера я обратился к общей истории. И пока я занимался этим, я терзался, что же буду писать? Ну, вышел первый роман, а что же дальше? Услышал по радио выступление писателя Сергея Смирнова, который открыл нам героев Брестской крепости. Слушаю и думаю, откуда же мне это все так близко знакомо? Я ведь, кажется, встречал когда-то таких же людей. И вспомнил. Нечто подобное произошло летом 1877 года в крепости Баязет. Там было еще хуже — не было воды. Люди взрезали животы умерших лошадей, чтобы добыть хоть каплю влаги. Вот так и родился мой первый исторический роман. С него я начал свою литературную биографию.

— Валентин Саввич, слишком настойчиво некоторые критики упрекают вас в вымыслах. Так ли это?

— Ошибок в моих романах гораздо меньше, чем в кандидатских и докторских монографиях. Это признают сами историки. Они даже недоумевают: за что меня ругают? Ведь все, о чем пишу я, уже известно. И — повторю еще раз — 95 процентов в моих книгах только правда. 5 процентов я отпускаю на своего героя. Почему же меня ругают? Я вам объясню эту нехитрую технологию. Каждый исторический факт имеет несколько версий. Один утверждает, что события развивались так, другой — этак. Документы тоже разноречивы. Когда автор монографии специалист-историк, то он обязан изложить все версии, но защищает при этом только одну. Я же автор художественного произведения, я лишен такой возможности и выбираю поэтому только ту версию, которую считаю наиболее достоверной и следую только ей. Но появляется критик и начинает упрекать меня в том, что я неточен. А при этом он за основу берет другую версию. Я тоже знал о ней, но она мне казалась менее приемлемой для моего произведения. Вот таким образом и накидывают «шишек».

— Валентин Саввич, если все окружающие вас книги ваши помощники, то, видимо, существует какой-то процесс их обмена. Не думаю, что именно вот эти «добровольные помощники» так уж всегда вам необходимы при написании новых романов, повестей, миниатюр.

— Как вам сказать. Ну вот, к примеру, писал я о Распутине. Столкнулся с массой трудностей. Литературы о нем мало. Есть лишь отдельные воспоминания без ссылок на факты. Но я собрал о нем все! Здесь были и редкие книги, выпущенные в эмиграции.

— Вы затронули самую мрачную фигуру начала нашего века — Распутина. Не могли бы вы «распутать» слухи об издании вашей «Нечистой силы». Каких только разговоров не ходило!

— А конкретно.

— Что роман запрещен. Что он уже вышел за рубежом. Что у вас из-за него были какие-то неприятности…

— Сейчас уже все позади. Роман опубликован полностью, практически без сокращений, в журнале «Подъем». А странностей с его изданием было много. Достаточно напомнить, что в журнале «Наш современник» он вышел не под своим названием. В свое время выход романа был запланирован в Красноярском издательстве. Ко мне приезжали оттуда редактор, художник. Шла работа и вдруг узнаю, что мой редактор переехал. Вновь застопорилось все. Ну, ничего, сейчас журнал публикует, — Валентин Саввич тяжело вздохнул. Молча достал таблетку. — Понимаете, живу вот на нитроглицерине. Врачи советуют уединение, спокойствие, а откуда оно будет? Ну да ладно, что это я со своими болячками?! Какой у вас следующий вопрос?

— Прошло ваше шестидесятилетие. Вы стали лауреатом Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького. Удовлетворены ли вы этим?

— Поймите одну простую вещь. Для меня успехом считается не тот год, когда выходят мои книги, а тот год, когда я написал новый роман. И тут вот я ничем похвастаться не могу. Единственное, это то, что закончил роман «Честь имею». Очень сложный он был. А дальше что? Вышли книги, которые я написал давно. Радости мало. Деньги, гонорар… Этого мне не надо… То, что за «Крейсера» присудили госпремию, тоже мало радости. Я считаю, что у меня есть книги гораздо лучше. Я спокойно отнесся к своему 60-летию. Главное, чтобы было продвижение вперед. Если его нет, то писатель топчется на месте, на своих собственных переизданиях, хвалясь тиражами. Эго первый признак упадка писателя, шаг в безвестность. Писатель определяется только новыми книгами. Вот, когда я напишу новую книгу, тогда считайте, я счастлив!