«Школьные годы чудесные»

Школьные годы чудесные

Жучка была сучкой.

Настоящей.

Не то, чтобы она была самкой собаки, просто четвертый «Б» не очень любил свою классную руководительницу, математичку Альбину Кузьминичну Жучкину, и называл ее соответственно.

Кроме Жучки, четвертый «Б» не любил русичку Ксению Тихоновну Ковнову. Несложно догадаться, что «Говнова» ответно не любила четвертый «Б».

И, что самое интересное, Жучка и Говнова на дух не переносили друг друга! Хотя это не особо помогало - против четвертого «Б» они выступали единым фронтом.

Все было, как и в любой другой школе. Замечательные, понимающие учителя, любящие детей, существовали только в кино. А в школах водились Жучки и Говновы.

Немецкому языку учила Светлана Петровна. Когда она, входя в класс, говорила: «Штейнауф, либакинда! Вилкоммслира!» - четвертый «Б» почему-то вспоминал фильмы о войне, связанных партизан у стены сарая... Фельдграу, шмайссер и гехайместаатсполицай.

«Гитлерша» не была злой. Говнова называла ее «строгой и требовательной». У четвертого «Б» было свое мнение, но почему-то им совершенно никто не интересовался. Когда на родительском собрании мама Меськина спросила: зачем вы своими пальцами вытаскивали язык изо рта моего сына? Гитлерша ответила: он должен правильно произносить «ихь», иначе быстро вылетит в школу для умственно отсталых, попадет в детскую комнату милиции, а потом пойдет в ПТУ! Меськину это рассказала мама, а тот рассказал четвертому «Б».

Четвертый «Б» не очень боялся вылететь в умственно отсталую школу, они считали, что они уже туда попали. Поэтому любимым уроком была химия. Но школу сжечь они так и не смогли, потому что детскую комнату милиции они еще боялись.

А вот восьмиклассники не были скованы предрассудками - им было уже все равно. Школа была восьмилетка, и им так и так надо было переходить в другую школу на 9-10 класс, идти в техникум, или даже в страшное ПТУ. Костры у стены школы разводились чуть не каждые выходные. Сторож Семеныч бегал с огнетушителем, а восьмиклассники стояли рядом и весело смеялись. Они уже не раз побывали в детской комнате, а некоторые - и в колонии.

Четвертый «Б» мечтал скорее вырасти, и стать как восьмиклассники - целоваться с девчонками под лестницей, говорить Гитлерше те же слова, что слышали от сторожа Семеныча с огнетушителем, и вежливо здороваться с участковым Дятловым, заходящим к ним еженедельно.

Четвертый «Б» не любил школу вообще. Но часть четвертого «Б» особо ненавидела физкультуру. А другая часть ее любила. «Ботаники» и «зубрилы» получали освобождения от физры ежемесячно. Кое-кто просто прогуливал ее.

А любила физру в основном «камчатка». Во время «три круга вокруг школы» они успевали забежать за гаражи и вытянуть пару подобранных окурков. Физрук Василий Кузьмич не обращал на это внимания. Он вообще обращал внимание только на буфетчицу, а до детей ему не было дела.

- Отжимания! - кричал Силькумич на всю спортплощадку, отвернувшись от жидкой и нестройной толпы в половину четвертого «Б» - у второй половины были освобождения, - И-и-р-раз, и-и-два!

Пара мальчишек и правда отжимались, изогнувшись неимоверным образом, остальные продолжали все также болтать ни о чем. Силькумич стоял спиной, считал, что-то командовал... Урок продолжался.

«Балбес» был любимым учителем четвертого «Б». Сергей Петрович Балабанов вел НВП. Он так интересно рассказывал про всякие автоматы, танки и солдат, что это нравилось даже девчонкам.

Ленка Кудрявцева после урока морщилась, и говорила, что ей это не интересно. Она никогда и никому бы не призналась, что на уроке представляла, как с санитарной сумкой на боку вытаскивает из боя раненного двоечника Лялина, а он ее в ответ целует.

Лялин дальше всех кидал гранату, быстрее всех разбирал и собирал автомат, и одевал противогаз. Но на перемене Лялин убегал курить за гаражи, заместо того, чтобы приставать к Кудрявцевой, а сама она не могла первой заговорить с двоечником.

Через много-много лет, когда Балбес уже умер от раны, полученной в афгане, а Лялин получил перо в бок на зоне от «делового», Ленка, тогда уже Лялина, вспоминала об этом за стаканом портвейна, и горько смеялась: «Ну и дура же я была!» Большой цветной попугай, купленый Лялиным с выручки от первого ограбленного прохожего, вторил ей скрипучим визгом: «Дур-ра! Дур-ра!»

Главной мерзостью и позором четвертого «Б» был вовсе не Лялин. Честный двоечник не шел ни в какое сравнение с ботаником Сибуловым. И Жучка, и Говнова, в один голос твердили, что хуже, чем Сиба в четвертом «Б» никого нет.

Сиба читал. Сиба умничал. Сиба лез не в свое дело и поучал. Сиба возвращал книги в библиотеку! Говнова на уроках литературы отбирала у Сибы книги, которые он читал под партой. Жучка издевалась над тем, как Сиба говорил «паралеЛЕпипед». Гитлерша линейкой шлепала Сибу по рукам, когда он перелистывал учебник в конец, читал про Берлин.

С Сибой не дружил длинный ботаник Громов, «Дылда», который ходил в школу с «дипломатом» и приятелем из соседнего подъезда, таким же ботаником - мелким, с крысиными чертами подвижного лица Григорьевым, «Шкетом», носившим учебники в хозяйственной сумке.

Сиба учебники в школу не носил. Он брал их перед уроком в школьной библиотеке, а после урока возвращал. Там же, в школьной библиотеке, после урока он сразу делал домашнее задание.

Но четвертый «Б» любил Сибу - он мог сорвать урок истории или природоведения так, что даже учителя оставались довольны. Как-то историк весь урок рассказывал Сибе про какого-то Святослава, совершенно забыв об объявленной контрольной. И такое случалось нередко.

Во вторник четвертый «Б» решил бить Шкета. Шкет на уроке природоведения долго что-то рассказывал «Беляку», Валентину Ивановичу Зайцеву - учителю зоологии, про краеведческий музей, какие-то «ореалы», «массивы культур» и всяких мышей. Получил пятерку с плюсом. Четвертый «Б» решил, что Шкет слишком умный, слишком много о себе возомнил, и что пора ему показать.

Показывать решили после уроков, когда Шкет выйдет из школы и отправится домой. Бить Шкета позвали Лялина, но тот буквально на днях переписал у Дылды домашку по литературе, и когда его вызвали к доске - получил за это одну из редких у него пятерок. Дылда всегда ходил до дома вместе со Шкетом, значит и ему бы досталось. Дылду надо было спасать, пятерки сами с дерева не свалятся.

Лялин просто сказал Дылде, чтобы он сегодня шел домой один. Дылда испуганно глянул на него, и ответил, что лучше уж он тоже, лучше вместе. Что «тоже», и в каком месте - Дылда не уточнил. Лялин пожал плечами, хмыкнул, и побежал курить за гаражи.

Шкет и Дылда вышли из школы первыми, но уже у забора их догнал Лялин. Они остановились, хмуро глядя друг на друга, и тут до них добежал четвертый «Б». Дылда поставил свой дипломат у заборчика школы. Сразу бить было как-то неудобно, и сначала Шкету начали говорить, чтобы он не умничал, а то... Лялин встал между Дылдой и Шкетом, и четвертый «Б» понял, что им уже ничего не светит.

Уходить просто так было не принято, и четвертый «Б» еще минут десять говорил Шкету разные слова. Дылда пытался лезть, но Лялин держал его за плечо. Шкет вжимал в плечи голову, но держал гонор. Когда четвертый «Б» наконец ушел, Дылда сел где стоял, и стал вытирать ладони о штаны. «Обосрался», - понимающе сказал Лялин. «Да уж», - ответил Дылда. У Шкета мелко тряслись руки, как будто он замерз.

Ассоциативное мышление четвертого «Б» брело неизведанными путями. Как Петров, стал «Васей»? Посмотрели кино «Петров и Васечкин». Сложно? Но как Светка Синицына стала «Корытом» не знал вообще никто. Казалось бы - Синица, она и есть Синица. Ан нет - Корыто. И вроде училась средненько, и сама мышь мышью - не за что ее так было. А вот поди ж ты.

Ну да речь не о прошлом, а о будущем. Лет через пять после окончания школы Корыто ехала в универ. Девочка уже налилась, вытянулась, прибарахлилась и подкрасилась - картинка. А навстречу Сучка с Говновой - идут от метро, что-то болтают. «Здрасьте, КсеньТихоновна, здрасьте, АльбинаКузьминишна», - бодро выпалила Корыто. Те остановились и стали присматриваться...

- Вы у нас учились, девушка? - спрашивает Говнова.

- Синицына я! - представилась Корыто.

Удивились учителя - это мало сказано. Они просто охренели.

- И что же из тебя выросло? - через губу процедила Сучка.

- МГУ, ФилФак, четвертый курс, три статьи в специальных изданиях, перевожу литературу, пишу рассказы, песни, у меня концерты... - бодро оттарабанила Корыто... нет, уже Светлана Синицына, как на плацу перед строем.

- Вот видите! - умилилась Говнова обернувшись к недоверчиво притихшей Сучке, - Каких учеников мы подготовили!

И учителя прошли мимо онемевшей и остолбеневшей Светки в сторону школы.

И не стала Синицына их догонять, и напоминать, как вырывали у нее листки со стихами из тетрадок, отбирали книжки на нерусском языке и вызывали родителей «ваша дочь учится из-под палки, совершенно не участвует в жизни класса, витает в облаках». Пусть останется последняя радость у старушек, пусть думают, что именно они «вывели ее в люди».

Четвертый «Б» стал четвертым только после третьего класса. Первые три года они были просто детьми, которые ходили в школу. Потом они стали четвертым «Б», который ненавидел школу всей душой. И на все последующие годы он оставался таким же четвертым «Б».

Менялись учителя - на зоологии почти целый год продержалась практикантка ЗояСанна, только из педучилища. В шестом из РОНО прислали на замену завуча Алевтину Михайловну, которая через месяц отвалилась с инфарктом. Или нет, Алевтину Павловну - четвертый «Б» даже не успел запомнить, как ее звали.