«Крыло беркута. Книга 1»

КИРЕЙ МЭРГЭН

Крыло беркута

Книга первая

Кирей Мэргэн (1912–1984) — известный башкирский писатель, ученый-фольклорист. В историю башкирской литературы прочно вошли его роман «На склонах Нарыштау», многие рассказы.

Ведущая тема исторического романа «Крыло беркута» — добровольное присоединение Башкирии к Русскому государству, заключение союза двух братских народов, ставшего поворотной вехой в истории башкирского народа.

Роман «Крыло беркута» переводится на русский язык впервые. Вторая книга романа выйдет в Башкнигоиздате в 1988 году.

Крыло беркута

Книга первая

Часть первая

РАСПАД

Слякотный выдался день. С утра моросит и моросит нудный дождь. Тучи, тяжелые, как промокшая насквозь одежда, затемнив небосвод, нескончаемо текут с юга на север. На яйляу[1] у горы Акташ все отсырело.

На берегу неторопливой, благонравной речки Шешмы полукругом поставлены юрты. Становище невелико, но, взглянув на белые войлочные жилища, нетрудно догадаться, что место это облюбовано знатным аймаком[2]. Величина юрты определяется числом кирэгэ — боковых решеток — в ее остове. Так вот, здесь лишь в нескольких крайних юртах — по девять, как обычно, кирэгэ, в остальных — по двенадцать, а в одной, выдвинутой к воображаемой тетиве полукруга, — даже пятнадцать.

В этой, самой просторной юрте слышится разговор, порой кто-то поет протяжную песню и слушатели вознаграждают старания певца одобрительными возгласами.

Благодать сидящим в юрте! Моросит снаружи дождь или не моросит — им все равно, лишь бы пенился в чашах кумыс да были под рукой куски мяса пожирней.

Иная доля у тех, кто на побегушках, кто хлопочет у больших котлов, подвешенных над кострами. Не позавидуешь женщинам-стряпухам, особенно в такой вот день. Куда бы ни шло — поддерживать огонь в лачуге либо под навесом, а под открытым небом — мучение. Мокрые дрова чадят, не разгораются, мясо никак не сварится, турэ[3] гневается. Вдобавок гости распалили его гнев, расхваливая какого-то ханского ашнаксы[4], который якобы сварил однажды под проливным дождем шесть котлов мяса так же быстро, как в сухую погоду. Эк не терпится людям! Куда спешить, коль уж приехали? Будет, будет и мясо, а чуть раньше или чуть позже — какая разница.

Но у гостей, сидевших в большой юрте, пояса в пути поослабли, невтерпеж стало им ждать, когда подадут горячее, потому разговор и свернул к искусству ашнаксы, закружил вокруг еды. При этом ни хозяин с его приближенными, ни приезжие все ж не теряли времени даром, каждая из сторон приглядывалась к другой, стараясь угадать ее умонастроение.

Беседа поначалу текла вяловато. Лишь после того как измаявшая стряпух баранина, исходя духовитым паром, легла грудою посреди пиршественного круга, гости заметно оживились, глаза их заблестели. Уговаривать проголодавшихся, чтоб ели, нужды не было — без особых приглашений гости отдали должное и мясу, и жирному отвару, опорожняя плошку за плошкой.

Насытившись, старший из гостей громко рыгнул, и хозяин подкрепил этот знак удовлетворенности восславлением аллаха:

— Альхамделилля!..

— Да не лишит нас всемогущий своих милостей! — отозвался гость. — Скот у тебя, Шакман-турэ, вроде бы упитанный. Все ли благополучно в ваших кочевьях? Не терпите ли урона в чем-нибудь?

— Кто ныне может сказать, что не терпит урона?.. — уклонился от прямого ответа Шакман-турэ.

Он, предводитель всех четырех родов племени Тамьян, мог бы, конечно, рассказать о многом, но решил, что покуда сдержанность разумней откровенности. Кто знает, может быть, эти люди близки с недругами тамьянцев, предпринявшими недавно нападение на одно из кочевий племени. Может быть, и приехали-то с намерением что-то выведать, хотят прощупать его, Шакмана, силу. В нынешние неспокойные времена приходится держаться настороже даже с гостями. Пусть больше говорят они, пусть раскроются. С виду прост Шакман, но всякое испытал он на своем веку, умудрен опытом. В самой Казани добился, чтобы распахнули перед ним ханские ворота, и с ханом разговаривал лицом к лицу…

Видя, что гость собирается задать новый вопрос, Шакман опередил его:

— Все ли благополучно у вас самих? Что слышно в ваших краях! Не нацеливаются ли где-нибудь на барымту[5]?

Старший из гостей помедлил с ответом. Его спутник, мужчина средних лет со шрамом на щеке, усмехнулся:

— Что барымта! От охочих до нее можно отбиться, тут только глаз нужен…

— По моему разумению, прежде всего нужна сила.

— Силы у нас для этого достаточно, — сказал старший гость. — Теперь ведь за барымтой всем родом-племенем редко ходят. Бывает, набежит толпа ногайцев или свора шатунов из Крыма, отогнать их не так уж трудно.

— Все ж, брат, и они то тут, то там клок вырвут. Какой-никакой, а урон. Да и беспокойство…

— Крепкому стану, Шакман-турэ, толпа не страшна. Ну, вырвет случаем клок, коль зазеваешься, — досадно, это так, но не гибельно. Ханский баскак пострашней: вот кто ощиплет, так уж ощиплет!..

Именно это желал услышать предводитель тамьянцев, именно это! Но он должен убедиться, что слова о баскаке произнесены не случайно. Дабы гость повторил или подтвердил сказанное, Шакман сделал вид, будто не расслышал его последних слов.

— Кажется, почтенный, ты упомянул хана?

Гость слегка смутился, — неосторожным словом о хане недолго навлечь на себя беду, — и счел нужным пояснить:

— Речь не о хане. Я говорю о баскаке.

— Ну да, ну да! — поспешил исправить свою оплошность Шакман, понимая, что поставил гостя в неловкое положение. — Так что же — баскак?

— Сам, турэ, знаешь… Воистину, куда баскак глянет, там все вянет.

Шакман вздохнул облегченно: теперь ясно умонастроение гостей, можно и самому приоткрыться.

— Верно судишь, почтенный! Идущих за барымтой можно отпугнуть, а баскака… Этот не только ощиплет, но и выпотрошит.

Все, сидевшие в юрте засмеялись, и не столько оттого, что пришлось по душе остроумное замечание предводителя племени, сколько оттого, что настороженность обеих сторон рассеялась: нашли наконец общий язык!

— Да, уважаемый Шакман-турэ, недаром говорится, что от смерти не уйдешь, а баскака не уймешь…

Опять посмеялись, но уже не так весело, как перед этим, — чувствовалась в смехе горечь.

Если разговор до сих пор шел тяжеловато, рывками, как арба по кочкам, то теперь словно бы дорога выровнялась. Младший гость помалкивал, а старший подступил к тому, ради чего проделал долгий путь.

— Суть дела, по которому, турэ, мы посланы к тебе, как раз в этом…

— Но ты еще ничего не сказал о самом деле…

— Наш турэ Булякан велел известить тебя: баскак Суртмак скоро повернет коня к твоим кочевьям. Булякан-агай[6] сказал: пусть достопочтенный Шакман приберет то, что не хочет потерять.

— Вот как! — проговорил Шакман, задумчиво зажав реденькую свою бороду в горсти.

Хоть и недобрую, но важную весть сообщает Булякан, предводитель племени Сынгран. Однако было бы странно, если бы он снарядил гонцов только для этого. «За этим кроется что-то более важное», — подумал Шакман и, чтобы подтолкнуть разговор дальше, спросил:

— Суртмак уже побывал у вас?

— Да. Прошелся по нашим землям и вдоль и поперек. Много скота взял. И пушнины — больше ста шкурок…

Тамьянцы и сынгранцы в числе других башкирских племен, подвластных казанскому хану, платят ясак[7] таким вот образом. Иной ненасытный баскак появляется на их землях не единожды в год и, пользуясь устрашающей силой ханского войска, превращает сбор ясака в откровенный грабеж.

— На то он и баскак, чтобы обирать, — вздохнул Шакман. — Что тут поделаешь? Скот от зверя можно уберечь, а как от баскака убережешь?

Так-то оно так, но сам Шакман вынашивает мысль отдать нынче в ханскую казну лишь половину обычного ясака. Только пока не представляет ясно, каким путем осуществить свое решение, а поделиться этой мыслью с кем-нибудь, посоветоваться не хочет. Опасается: в случае неудачи предстанет перед людьми пустословом, унизит свое достоинство.

— Теперь уж не буду скрывать, Шакман-агай, — продолжал гость. — Наш турэ говорит: рот у хана шире ворот — не хватит скота, чтоб заткнуть; утроба у баскака больше короба — не хватит еды, чтоб набить…

— Говорить-то говорит, а ясак непомерный все ж платит. Что толку от говоренья!

Гости многозначительно переглянулись, младший опять усмехнулся. Шакман понял: предводитель сынгранцев не намерен ограничиваться разговорами.

— Хуш[8]! Что еще передает ваш турэ?

— Он сказал: было бы на руку и нам, и вам жить в большем согласии. Вместе проще оградить наши земли от набегов, а при нужде — и воевать.

— Что верно, то верно.

— Лошадям, Шакман-агай, и тем легче тащить повозку в паре. Времена, сам знаешь, ныне тяжелые.

— И это верно: тяжелые. Всяк норовит урвать у нас что-нибудь. Нет покоя в долине Шешмы.

— Мало того, что Казань обирает, так еще ногайские баскаки наезжают, а то и Крым дотягивается.

— Баскаки, говоришь! Казань, Крым!.. Да свои же, башкиры, того и гляди что-нибудь урвут. Прошли мимо нас табынцы, один их род на Меллу откочевал. Тут уж не зевай! Не знаю, как у вас, а у меня лишнего добра нет.

— И у нас через край не льется. Потому наш турэ и говорит: легче будет защищать свое добро, коль объединить силы.

— Я тоже так думаю.